— Дай-то Бог. Пока ваша вера сильна, пока мир кажется вам единым и неделимым, вам нужно укреплять свою веру, беречь ее от сомнения, — продолжал он наставлять Владимира Глебовича. — И главное, что в душе своей вы уже можете, по роду своему, по предкам своим, нести зародыш той подлинной, близкой нашему русскому духу православной веры. Близкой и надежной, спасающей нас в минуту скорби и невзгоды. Я не буду вас спрашивать, что же привело вас к вере, но что бы ни привело вас, это знак свыше, это есть прояснение сути вашей. Есть суть строения вашего духовного, того строения, которое с ранних пор уже дало вам знать о себе. Вот ведь в чем дело. Дело в том, что вы уже предуготовились к вере от вождения своего, и эта уготованность есть великий знак.
— Хорошо, брат Никодим, — сказал Петр, — но мы утомим Владимира Глебовича речами своими. Всему свое время, Бог даст — будет оно и у нас для бесед наших и для прений наших, для того мы и есть тут, сейчас же нужно нам к отцу настоятелю.
— Как имя отца настоятеля? — спросил Майков.
— Отец Иосаф, — сказал Петр.
Они поднялись и, неспешно обгоняя шествующих по смородиновой аллее монахов, пошли к часовне, стоявшей у приземистой сосны.
Они вошли в часовню. Брат Петр перекрестился и посмотрел на Майкова.
Майков понял этот взгляд и также медленно, повторяя движения Петра, перекрестился. В глазах Петра появилась добрая улыбка. Но Майков, произведя это простое движение, вдруг совершенно неожиданно понял, что он, попав сюда и перекрестившись, должен будет верить не просто в бога, а в совершенно определенного Бога, которого он еще не знает, но которого, видимо, знают все эти многочисленные люди в черном и которому они молятся. И крестное знамение словно бы ограничило его, майковского Бога. Связало его и сплотило до определенных, уже выверенных столетиями рамок. И это открытие спервоначала поразило Майкова, но потом он подумал, что и это будет хорошо, что и это испытает его веру, и он в силу этого сможет словно бы рассмотреть ее подробнее и глубже заглянуть в душу себе, и увидеть то новое, что позволит ему увидеть его новая вера. Мир Бога словно бы несколько сужался перед ним и начинал подчинять его своим условиям. Он должен был уже верить не просто так, а должен был верить во что-то, в некие божеские законы, и эти законы уже были до него определены подвижническим и мученическим трудом святых и ушедших в небытие братьев!
Вот какая перспектива. Вырисовывалась.
Они медленно входили в часовню.
Она была маленькой, и мир ее был, казалось, совершенно отделен от мира монастыря.
Тут не было иконостаса. Тут не было золота и серебра. Чистые белые стены ее ничем не были украшены. На одной из них висела небольшая икона с ликом, который чем-то отдаленно напомнил Майкову лик, изображенный вдохновенно и смело на потолке трапезной, напомнивший именно тем, что это было не живое лицо, а именно лик, и лик-образ, лик-вечность. И выражение у этих ликов было нечто общее — непередаваемое.
Под иконой стоял деревянный столб, некий подсвечник, на котором горела толстая восковая, оплывшая свеча, а около нее — три маленькие, покосившиеся и несколько менее оплывшие. Под иконой на стене висела простенькая черная лампада.
Был полумрак.
Белели стены.
Пахло лампадным маслом и воском.
Прекрасными запахами, которые сопутствовали Майкову теперь здесь повсюду.
Пол был деревянный и почти черный — от времени и копоти. Часовенка же была тех чистых и простых линий, которые дают чувство теплоты и уютности, которые вообще свойственны большинству старинных православных церквей. Эти линии и теплота эта словно бы говорили, что Бог, тот Бог, к которому тут все взывали, есть совсем рядом, что стоит только протянуть к нему руку и можно будет прикоснуться к нему и увидеть его. И что Бог этот, тот, ради которого Майков впервые в жизни своей только что произвел крестное знамение, — добр, ласков и щедр.
У одной стены часовни стояла кровать.
У Другой — длинная, черная от времени, деревянная же лавка.
Кровать была застелена черным одеялом.
На коленях перед иконой стоял человек в черной рясе и в клобуке. Он, видимо, молился. На лавке сидел другой человек, из-за почти полной темноты лица его не было видно совершенно.
«И един единородный Сын Его, — услышал Майков слова тихой молитвы, — Сын Господь и Бог наш Иисус Христос, единственно истинный, через которого пришло все в бытие и видимое и невидимое, и в котором всяческия состоятся. Который вначале был у Бога, и был Бог, а по сем его писанию на Земле явисся… во образе Божий сын не восхищением непщева быти равен Богу, но себе истощил, и через рождение от девы зрак раба приим и образом обретеся якоже человек…»
Дальше шло уже неразборчиво.
Майков по знаку Петра сел на скамью рядом с тем, полувидимым во мраке человеком, лицо которого чем-то показалось ему знакомым.
Брат Петр сел рядом с Владимиром Глебовичем. Он низко наклонил голову и зашептал также слова молитвы.
Стоящий на коленях отец настоятель, а это был именно он, молился еще полчаса.
