— Вот и прекрасно. Теперь же я должен знать, что же привело вас к нам, какие обстоятельства? Может быть, в вашей жизни есть какая-то тайна, какая-то трагедия, какая-то скорбь, которые вы могли бы исповедовать мне, и мотивы, главное мотивы, по которым вы пришли? Вы извините, что я задаю вам этот вопрос, но он для меня неизбежен, я должен представлять облик человека, который вскоре станет нашим братом, я должен знать его нравы, склад ума. Свойства его характера. Вы понимаете, что это необходимо.
— Это слишком долго было бы рассказывать, — начал Майков. — Ничего особенного не было в моей жизни, да собственно жизни и не было еще…
— Как это не было?
— Так, очень просто, той жизни, тех поступков, тех жизненных жестов, которые делают внешнюю жизнь жизнью в понимании большинства людей, их-то и не было. Да, может, и не должно было быть?
— Почему же, я не совсем вас понимаю?
— Потому что для меня они даже и не интересны были бы совсем; если бы я что-то делал, то я должен был получать от этого удовольствие. Верно?
— Верно.
— А я не получал бы от этих внешних поступков удовольствия, потому что я, собственно, не знал, что делать и почему я так поступаю, а не иначе. Не было во мне определенности. Я вообще-то не знал, кто я.
— А кто вы по профессии?
— Я художник, обычный советский художник. Но я писал абстрактные картины. Я не знал, что я писал. Я просто был искренним, я старался быть во всем искренним, это, наверное, единственный мой внешний поступок.
— Это уже не мало, — сказал настоятель тихо. — Это очень важно, особенно в монастырской жизни.
— И еще, что же было во мне еще? Да, мне хотелось знать, зачем я живу, мне хотелось знать, почему я поступаю так или иначе, но по большому счету. Я жаждал какого-то большого смысла жизни, огромного. И еще мне хотелось создать нечто уже подлинно свое. Но это так, слова, когда я говорю «свое» — это же нужно представлять по-настоящему, — как-нибудь потом об этом, сейчас я, все одно, не смогу объяснить.
— Да, да…
— Так вот, весь путь мой был внутри, я рос внутрь не потому, что мне не давали расти вовне, хотя и не давали также — не выставляли и прочее, хотя это не так-то и важно, а по-другому. Потому что там было во мне что-то главное, некая пружина, которая раскручивала мое Я. Развивала, что ли. Все глубже и глубже. И чем дальше я уходил в себя, тем сильнее задавал я себе вечные значительные вопросы, те самые: и о смерти, и о жизни, и о цели ее, те вопросы, которые сейчас никто почти не задает. Вслух. Про себя — все спрашивают. И они всплыли. Но и они меня не удовлетворили. Открылся мне новый мир, мир, который есть во мне, но который шире меня. Я не буду говорить о нем. Я болел тогда. Но потом я выздоровел, и внутри меня, в глубине меня возник Он.
— Кто?
— Свет, тот же свет. Вы знаете, о чем я говорю.
— Да, конечно. Я знаю.
— Именно. И вот этот свет. Тогда я все понял, я вдруг ответил для себя на главный вопрос, на тот вопрос, который всю жизнь мою осветил и в который все остальные вопросы уперлись. Я понял, что есть Он. Бог есть. Только поэтому и жить можно и нужно, и что вечность есть, раз он есть, и что единство мира есть, раз он есть, и что то, что я делал до этого мига, — это было безбожие, и что именно потому я был так несчастлив, а я был очень несчастлив, хотя внешняя моя жизнь была вполне по-мирскому, — произнес он отделяющее слово, — благополучна. И вот я увидел свет. И тут-то я и поверил. Это и есть самое главное. И я понял, что он есть всюду, и что только верой можно жить, и ничем иным. И понял я, что прежняя жизнь и та жизнь, которой живет большинство людей, — суть обрывки жизни, суть такая же картина, как и мои абстракции, вот что понял я. И мир раскололся для меня на Него и на не Него. Там, где был Он, там было благо, там было счастье, и там было спасение от смерти, от тления. Там было все для меня теперь. Поняв, что есть Он, я стал свободен именно той свободой, которая вся есть подчинение Ему, согласование с Ним, проверкой совести по Нему, которая есть рабство, но какое сладкое, какое значительное и важное для человека рабство! Я понял, что можно быть свободным, только будучи Его рабом. И в этом будет отныне смысл жизни моей, и вся радость моя будет в этом служении.
— Это вера, — сказал отец Иосаф.
— Это вера, — сказал Майков. — Мне она дана.
— Да, дана.
— Я понял, что жить по ней можно только тут. Это понял я, когда счастливые обстоятельства познакомили меня с родословной моей, я вообще все больше убеждаюсь, что обстоятельства моей жизни словно бы способствовали мне. И с родословной они способствовали. Совершенно незнакомый мне человек, некто Лаван, собрал материалы о моих предках. И вот тогда, когда я ознакомился с этими материалами, мне захотелось прийти к вам. Прийти в эту обитель. Я словно бы возвращался к чему-то, к чему-то пройденному уже душой моей и предками моими, и возврат этот причинял мне наслаждение. Вы понимаете меня?
— Вполне, — сказал Иосаф, — продолжайте. Я слушаю вас.
