— Никуда я отсюда не поеду, — сказал Майков, — я совершенно твердо решил поступить в этот монастырь послушником, а потом, если меня удостоят такой чести, то я буду принят братьями и в качестве монаха. И решение это окончательное и бесповоротное.
— Ну, это еще надо будет посмотреть, — сказал Иванов.
— Друзья, — предложил отец настоятель, — давайте сядем. И поговорим в тишине и спокойствии.
Все сели на ту же скамейку, на которой Майков и Петр беседовали с отцом Никодимом.
— Но почему вы так, ни с того ни с сего, решили тут остаться? — спросил Иванов. — Ведь для этого не было никаких видимых причин?
— Для вас не было, а для меня были, — сказал Майков, — но самое главное это то, что я верю в Бога, понимаете, верю!..
— Что вы такое говорите, Владимир Глебович, — сказал Иванов, — в какого такого бога, сейчас двадцатый век на дворе, а вы говорите про бога. Опомнитесь, да вся наука сейчас отвергает бога, передовые люди своего времени уже в девятнадцатом веке, уже в восемнадцатом веке и того раньше отрицали вашего бога, потому что все данные науки отрицают его. Отрицают совершенно определенно и решительно. Поверьте мне, как ученому, как специалисту, наконец, который всю жизнь свою отдал служению… — Иванов не договорил, так что неясно осталось, какому служению он себя отдал.
Пошел мелкий весенний дождь.
— Пройдемте в покои, — сказал настоятель. — Там мы сможем продолжить наш спор.
— Хорошо, — сказал Майков.
Все пошли за настоятелем.
Через несколько минут они оказались на небольшой терраске, пристроенной к трапезной. Из широких окон террасы открывался вид на просторы за монастырем. На бескрайние леса. Озера, свинцово лежащие под дождем.
Они сели вокруг длинного деревянного стола.
Молодой человек, очевидно послушник, тотчас принес дымящийся самовар и несколько чашек, а также подносы с вареньем и печеньем.
— Так вы о науке начали? — сказал отец настоятель, напоминая Иванову тему прерванного разговора.
— Именно. И меня поражает, как такой образованный человек, как Владимир Глебович, может серьезно сегодня говорить о боге. Да знаете ли вы, что такое этот бог, где он и кто он?
— Нет, я не знаю, пока не знаю, — сказал Майков, — но я надеюсь узнать. Для этого я здесь, и для этого я обратился за помощью к братьям своим. Они и наставят меня, я надеюсь…
— Вы, вы хотите сказать, что действительно можете верить в бога? — не унимался Иванов.
— Да, конечно…
— И ничто вас тут не смущает?
— Нет, ничто, более того — я не понимаю, как можно жить и не верить в Него? Это же противоестественно!
— Так же, как для меня противоестественно верить в Него!
— Вполне может и такое быть, — возразил Майков. — Мы просто можем видеть разные стороны мира. Вы не видите Его, а я вижу Его.
— Да где же вы видите его? Где вы можете увидеть его, если ни один самый совершенный прибор не может увидеть его, если в самой глубокой бездне не могли увидеть его, если в самой высокой вышине не смогли увидеть его, если сейчас уже половину Вселенной просветили и не нашли и кусочка его! А лишь одну-единственную материю, то есть формы ее!
— Пол-Вселенной не просветили еще, — вмешался Иосаф, отхлебывая чай из блюдечка. Он был совершенно спокоен, и этот разговор о науке и о Боге, этот вечный разговор, казалось, мало волновал его и мало тревожил. Ни один из этих научных доводов не мог сбить его, ибо внутри своей души он, казалось, уже твердо ответил на все эти доводы. И для него тут не могло быть неясности.
— Видите ли, досточтимый Иван Иванович, — в тоне его звучала некоторая отчужденность, некоторая преграда, которую он воздвиг между собой и этим, видимо, чем-то неприятным для него человеком. И даже не между одним человеком, но между собою и всеми этими людьми, которые для ниспровержения самой мысли о Боге прибегали к знанию и к точной науке, будто можно было что-то доказать о Боге с помощью этих точных знаний. И ему было непонятно, как эти люди не понимают, что нельзя говорить о Боге, прибегая к науке, и что тут нужно было говорить совершенно иначе. И он не понимал этого, и те не понимали его, и от этого возникала эта пелена, эта тонкая граница между ним и людьми такого сорта.
Иосаф определял внутри себя это так.
Но Майков пока не мог определить внутри себя этого именно так, он не прошел еще этого изощренного пути в доказательствах бытия Божия, потому доводы Иванова имели для него смысл. И он сейчас с этим смыслом пытался бороться.
— Вы говорите, — сказал он Иванову, — что не знаете, где помещается Он, то есть Бог, и поэтому считаете, что Его нет, но я думаю, что и не нужно знать, где Он помещается, и что так и вопроса ставить нельзя — где он помещается, — обрадовался он тому, что понял вдруг, что так нельзя ставить вопроса. — Дело в том, что вы видите только кусочек бытия, вы видите видимый и данный вам кусочек и пытаетесь объяснить его с помощью науки, а так ведь нельзя!
— Почему же? — спросил Иванов.
— А потому что я чувствую, что таким образом нельзя. Я всей душой чувствую, а что касается до того, что Его найти нельзя, то Он давно найден уже.
— Где же?
