— Вот тут, — Майков приложил руку к груди. — Стоит только всмотреться, и вы увидите Его там. И здесь нет ничего трудного, и для этого есть свои глаза.
— Какие же?
— Для этого у души вашей есть глаза, она видит Его, и если вы верите себе, если вы верите уму вашему, то почему бы вам не верить ей, душе вашей, чем она хуже вашего прибора?
— Так я не вижу его, — парировал довод Иванов, — и душой.
— Это только значит, что вы не верите, — сказал Петр. — Он вот верит, а вы не верите. Не можете верить. Есть верующие и есть неверующие — это же естественно, как естественно, что есть люди с развитыми способностями и есть люди с неразвитыми способностями. Вот вы не играете на фортепиано и не удивляетесь, а не видите Его и удивляетесь. Здесь все просто.
— Именно просто, — подхватил Майков. — Тут не нужно никаких сложностей, тут либо дано, либо не дано.
— Вы меня ни в чем не убедили, — сказал Иванов.
— Мы и не надеялись в чем-то вас убедить, — сказал отец Петр. — Мы просто говорим вам о том, что такое есть вера — «имеющий уши, да услышит…»
— Но это же безумие, это же черт знает что такое!.. — сказал Иванов.
— Я прошу вас не оскорблять обители, — сказал Иосаф.
— Извините, я забыл, — сказал Иванов.
— «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом». — Вот что говорят апостолы о безумии и мудрости. Безумие мира сего есть мудрость того мира, мира, в котором мы будем обитать вечно. О вечности нужно думать, о вечности и рассуждать нужно. Вот в чем прелести Бога, в познании иного мира, того мира, где все будет.
— Нет такого мира, — сказал Иванов.
— Нет есть, — сказал Петр. — Есть и вера в него.
— Значит, — сказал Иванов — вы увидели душой своей так называемого Бога, и что же это такое?
— Этого нельзя сказать, — сказал Майков. — Это очень трудно передать. Я увидел свет. И свет был Бог. Я почувствовал это. Всем сердцем своим.
— Это не доказательство. Вы понимаете, что доказательств-то привести не можете. Никаких. Ни единого!
— Если уже и душа не доказательство? — сказал отец Иосаф.
— Но ведь ни одного рационального и материального доказательства. Человек же и бога придумал лишь для того, чтобы объяснить то, что он не понимает. Явления природы и прочее. Это же известно и старо, как мир.
— Так он и науку для этого придумал, для того, чтобы объяснить то, что он не может объяснить. Правда ведь? — сказал Майков.
— Но наука-то хотя бы что-то объясняет. Хотя бы дает доказательства и гарантии.
— Но и Бог объясняет, Бог показывает, как был создан мир.
— Но он показывает это неправильно. Совершенно неправильно. С привлечением каких-то сверхъестественных сил, которых на самом-то деле и нет, и не было никогда, согласитесь. И потом, наука опирается на законы, на четкие знания, а вы на что опираетесь — на какие-то ссылки о душе. И прочее. Это же все — еще раз повторяю вам — несерьезно в наше время, совершенно несерьезно. Спорить с вами — это же просто трата времени. Это абсурд какой-то…
— Извольте, если же вы уже доходите до таких слов, — сказал Майков, — то я вам приведу такой довод. Вы ратуете за науку, но наука-то ваша служанка, не больше. Вы никогда об этом не догадывались?
— Я с вами совсем не согласен…
— Но вы все-таки дослушайте меня. Вот наука ваша может сказать хотя бы то, почему две параллельные прямые никогда не пересекаются? Или почему там сумма углов равна столько-то, или откуда у вас знание о бесконечности? Или все такие же простенькие вещи осветить может она, ваша наука?
— Но это же аксиомы!
— Прелестно. Значит, раз они аксиомы, то нет у них никакого доказательства, ни единого то есть. Но если вы уберете эти аксиомы, то ничего от вашей науки не останется, камня на камне. Все разрушится, как некий дом, из-под которого вы уберете вдруг фундамент. И ни один довод ваш, ни одно, как вы говорите, положение не будет действовать без этих самых пресловутых аксиом, которые вы где-то там нашли, ну не вы один, конечно, а кто-то еще до вас или вместе с вами. Нашли теорию относительности — вот открытие, а то, что она была миллиард или триллион лет, то, что она будет и после того, как нас уже давно не будет, так это вас ни капли не удивляет, констатировали фактик, вот и вся ваша наука, — расходился вдруг в длинном доказательстве наш Майков.
— И все так сплошь в вашей науке, вам лишь кажется, что вы создаете что-то, вам лишь кажется, что вы гении, на самом-то деле вы ничего не создаете, вы только и можете, как только отразить то, что уже до вас было, именно отразить и ни каплей больше, ни единой! Вот ведь в чем парадокс. А мните себя бог знает кем. Даже Ньютон ваш или другой гений — он ведь просто отражатель, он ведь просто читать научился в мире своем научном, читать откровения, читать душу свою и сознание свое!
— Я что-то не очень то вас понимаю, — сказал Иванов в некотором замешательстве, — к чему такому вы клоните? Известно, конечно, что наука признает некое сочетание рациональных и иррациональных элементов, что она опирается на аксиомы, а причем же тут ваш бог и ваши доводы вообще?
