— Вот мы до точки и дошли. Такой парадокс. Но не в том дело. А в том, что раз вы верите аксиоме, раз вы свое научное здание строите на некоем творении, потому что аксиома — это воля, она недоказуема, то почему же вы не верите аксиоме в другом?
— В чем же? — спросил Иван Иванович.
— В Боге. Почему вы не верите аксиоме Бога. Такой же простой и такой же немудреной аксиоме, как и та, о которой мы говорили. Заметьте, что в аксиоме все просто. Все ясно. Никаких еще сложностей, сложности начинаются потом. Несколько потом. Вот парадокс. В одном случае мы превозносим аксиому, а в другом, как только она коснулась Бога, мы низводим ее, мы стараемся уничтожить ее и весь мир, построенный на ней, то есть на вере, мы хотим низвести ее. А ведь и в науке вы свой-то мир строите на вере и ни на чем ином. Вот парадокс. Кроме веры нет ничего. И разум ваш — ведь также только вера.
— Удивительно! — вдруг сказал Иванов и взялся руками за виски.
— Что же вам удивительно?
— Мне удивительно, что я не думал о таких простых вещах. Как-то не было времени.
— Вещи-то действительно простые, — сказал Майков, — а если вдуматься, то и сложного-то нет ничего в мире, — он сказал это веско.
Иосаф и Петр при этих словах переглянулись.
— Вот мы и пришли к парадоксу, что кроме веры, — сказал Майков, — ничего по большому счету и нет. Только она. И в том, и в другом случае.
Уже здесь в словах Владимира Глебовича прозвучало нечто такое, что было ново не только для Иванова, но, видимо, и для отца Петра и отца Иосафа. Это была некоторая слиянность мировоззрения, которая сказалась и позже на взглядах Владимира Глебовича разительно и резко, и привела к известнейшему конфликту в монастыре, тому конфликту, после которого вся братия раскололась на два лагеря — сторонников и противников Майкова, и о котором будет сказано в свое время.
Сейчас же святые отцы почувствовали эту необычность и переглянулись, но не стали возражать новому, только что появившемуся в монастыре и такому многообещающему подлинностью веры человеку.
— Вот мы и пришли к некоторому зданию, которое есть внутри нас и без которого нет для нас жизни, — продолжал Майков. — И если я сам увидел свет в этом здании, то тут нет ничего удивительного, там можно увидеть многое, причем и такое, чего нет еще и что станет истиной. Истина же существует не всегда и рождается она во многом там и лишь потом идет гулять по миру вольно и справедливо. Вот такие парадоксы. Почему же мне не верить своему свету, почему же мне не верить тому, что есть Бог, если во мне родилась аксиома Бога? Кто тут может обвинить меня? Вы говорите, что я безумен. Пусть. Но и вы безумны, но с моей точки зрения. Выразительность-то. Но об этом братья уже говорили даже приводили святую и нерушимую цитату.
Слова о святой цитате понравились Иосафу и Петру, и они невольно улыбнулись.
Чувствовалось, что Майков затронул ту область, в которой Иван Иванович не был силен настолько, чтобы ему возражать. И ему приходилось только слушать. И странное чувство, похожее на страх, стало закрадываться в Иванова, когда он слушал Майкова. У него складывалось такое впечатление, что кто-то тихий, но сильный вытягивает у него, Иванова, из-под ног почву, и сейчас он окажется в зыбком и неопределенном пространстве, где не за что будет ему прицепиться и нечему будет и улыбнуться. Такое чувство поражало Ивана Ивановича.
— И вот, представьте себе, что эта самая точка — это нечто…
— Наш мозг! — обрадовался Иванов.
— Пусть наш мозг или нечто более глубокое, с чем он связан, задает нам вопросы, говорит вам, что мир — это не совсем то, что вы думаете, что это не просто движение тел, что это не просто разорванность отдельных событий, что все в нем связано, сцеплено, что он един, и каждое движение его, и смерть, и жизнь имеют глубочайшее, гораздо более глубокое значение, чем кажется. И тогда возникают в вас вопросы, которые говорят вам о вечности, о бесконечности жизни, о бессмертии, вопросы, которым в жизни-то не за что зацепиться, но которые важны хотя бы потому, что они уже поставлены, как те же самые аксисмы. А что, если они есть отголоски истины, а что, если на самом деле есть вечность и есть бесконечность, и есть тот свет, и муки ада, и радости рая, ведь есть это или нет? А раз есть где-то в глубине вашей, то почему бы не верить в это, почему бы не верить, как вы верите в свою науку, вы же верите в нее. Вообще я вам, Иван Иванович, замечу, — сказал Майков почти уже совершенным шепотом, — я вам замечу, что без веры-то, без самой обычной веры от жизни ничего не останется. Это будет как дом без окон и без фундамента. Вот ведь какой значительный парадокс! Рухнет все тут, в жизни и в судьбе, и счастья не будет. Вера — это спасение, это главное, на мой, конечно, взгляд, знание. Вот ведь как, — Владимир Глебович говорил уже совершенно доверительно и значительно, словно бы найдя в Иванове и не противника уже, а сторонника. И присутствующим на мгновение показалось, что Иван Иванович невольным удивлением своим в этого сторонника и превращается.
