— Давайте же дослушаем все же доводы нашего молодого друга, — сказал отец Петр, и тонкая усмешка пронзила его губы.
Майкову стало ясно — отец Петр уже понял, что хочет он сказать. Он почувствовал поддержку. И обрадованно улыбнулся.
— Да, если позволите, я доскажу, — сказал он, мысль его разошлась, доводы пошли легко и свободно, и Иванов, который был для него когда-то таким ученым и важным противником в этом научно-богословском, возникшем невзначай споре. — Так вот вы, значит, аксиом в вашем разуме не отрицаете и считаете, что в разуме-то аксиом вполне достаточно, и что с помощью этого самого разума вы все объяснить можете. Это — поразительная самоуверенность и однобокость. И большей-то однобокости и придумать нельзя. Еще Кант заметил, что нет в разуме доказательства бытия Бога. Нет и быть не может, и потому нет, что есть еще душа, есть, если хотите, по-вашему, — сознание. Хотя вы, все одно, не знаете, что это такое, просто придумали вместо души новое назначение и все. И сознание это шире разума, есть ведь в нем и любовь, и ненависть, и страсть, черт-те что, — простите, — испугался Майков неожиданно вылетевшего непристойного в стенах этих слова, но никто не остановил его. — Ведь есть, не будете же вы это отрицать?
— Нет, не буду — это можно доказать, это рассматривают многие исследователи, — сказал Иванов.
— Вот видите, и не отрицаете, хотя что это есть и как это можно пощупать, вы не говорите и не приводите тут своих рациональных примеров, не приводите, потому что не можете. И вот еще что. Что именно это, именно это более широкое и дарит вам ваши же аксиомы, ваши же знания, которые вы в сознании своем или в душе своей читаете. Которые вы не в силах подтвердить и на которых вы науку свою строите. Так что в ней тогда, в науке вашей рационального? Факты, которые тоже с помощью аксиом получаются, математика, которая и есть одна сплошная большая аксиома, или что-то иное? Все на них, на этом слабом и совершенно ведь не проверенном здании покоится. И однако покоится, и живем и неплохо вроде живем в науке вашей, на ваш, конечно, взгляд. Так ведь?
Иванов задумчиво молчал, что-то рисуя пальцем на дощатом столе. Он, видимо, не ожидал, что разговор примет такой странный и даже в чем-то неожиданный поворот. Он даже взволновался и всеми силами старался скрыть это волнение. Он рассчитывал тут на легкую победу, но она как-то вдруг от него неожиданно ускользала, составляя весьма зыбкое и почти что схоластическое поле.
— Вот и получается, — продолжил Майков, — что все так или иначе на этой самой душе и держится, на этой самой аксиоме: увидел ее, прочитал ее — ты гений, ты зеркало, отразившее нечто, что уже было миллиард лет, всего лишь отразивший, ведь и Менделеев, и все остальные ученые ничего не создали, они всего лишь отразили! И они гении! Вот как дорого ценится наукой аксиома, закон, и нет ничего дороже, чем открытие нового, невиданного, и неслыханного закона. Так ведь?
— Так, — вынужден был с неохотой согласиться Иванов.
— Именно так и никак иначе, — сказал Майков, — а теперь давайте пойдем дальше, пойдем не спеша, куда нам торопиться. Так вот, мы дошли до того, до чего так не любят наши ученые доходить, потому что это словно бы их в чем-то принижает, а именно — до аксиомы, и все-таки до души или до сознания, как хотите. И это сознание нам не мешает теперь, ведь правда, оно нам кое-чем может и помочь разобраться. Верно? — И не дождавшись определенного ответа, Майков продолжал.
— Так вот и получается, что где-то там, в неведомой глубине, душа или наше сознание, как хотите, и строит это здание, сей воздушный замок, на котором зиждется чуть ли не весь мир наш. И наука тут куда-то проваливается, словно бы есть она и словно бы нет ее, и начинает она служить именно этому неопределенному, но одновременно неоспоримому зданию аксиом. Неких утверждений, которые и держатся-то на чистой, на строгой воле, на опять-таки строгом и невидимом реальном отражении от чего-то, от какого-то глубинного кристалла нашей с вами, Иван Иванович, души. Не так ли? Скорее всего, так, это мое мнение, и его вполне можно оспаривать. А можно не оспаривать, ибо оно и есть некая, такая же таинственная аксиома. Как и те. И вот тут-то, в этом некоем магическом поле, и совершенно не мистическом, хотя опыт тут уже отсутствует начисто, и смыкаются и наука, и аксиома, и рацио-, и иррациональное, и душа, и мозг, и ум, и чувство. Тут, милый Иван Иванович, — сказал Майков уже несколько покровительственно, — некая значительная точка. Ничтожество, а в ней — весь мир! Тут кристалл, от которого мир-то и отразится, и появится, и создастся в глубине своей. Вот ведь штука-то. Вот ведь мысленный парадокс. Заметьте, при наблюдении его мы никакими приборами не пользуемся, а всего лишь рассматриваем глубины себя. Не больше.
— Прекрасное сравнение, брат наш, — сказал вдруг отец Иосаф.
Он впервые назвал Майкова братом.
Майков заметил это. И обрадовался.
