— А главное, — продолжал Майков, — когда веришь, то душа раскрепощается, ничто не страшно становится.
— А я уже было начал докторскую готовить, — сказал Иванов несколько тоскливо.
— Какую докторскую? — всполошился отец Иосаф.
— Обыкновенную — диссертацию…
— О чем же? — спросил отец Петр.
— О товарище, о брате, то есть о Майкове, — сказал Иванов, невольно грустно посмотрев на Майкова, — все так хорошо было, и тему уже утвердили, а сейчас все пойдет так себе, — он сказал уже как-то сломленно и вяло, видимо, жалея, что объект диссертации так свихнулся и ударился в такие замысловатые дебри.
— Ничего, еще напишете, — сказал Майков, — только не обо мне. И ничего тут нет страшного.
— Это вам ничего, — сказал Иванов, — а мне чего, что я смогу передать Ивану Геннадиевичу? Что?
— Так и скажите, что я вам говорил, только короче…
— Будет он это слушать, за кого вы его принимаете, он почти что государственный человек. Он меня пошлет к этакой матери и все.
— Ничего, и это образуется. — сказал Владимир Глебович. — Обязательно образуется, я бы не хотел приносить вам, Иван Иванович, ни малейшего несчастья, хотя мы с вами различаемся по взглядам. Только в Бога-то я действительно верю полностью и бесповоротно, потому что и мучали меня и до сумасшествия чуть не довели именно эти вопросы, проклятые вопросы-оборотни и про вечную жизнь, и про смерть. А без ответа на них никакая жизнь невозможна, поверьте.
— Почему, я живу же? — сказал Иванов.
— Нет, вы не живете. Вы не знаете жизни, потому что в вас это еще не пробудилось, вы в себе не пробудили. Вот ведь какое дело, вы и не представляете, насколько вы были бы счастливы, если бы хоть отголосок тех чувств, того, о чем я вам говорил, коснулся бы вас. А я сейчас, только сейчас, когда я ушел от этого мира, от того мира, в котором я жил, только сейчас я начинаю немного быть самим собой, только сейчас я начинаю жить со всем миром, только сейчас я начинаю по-настоящему понимать жизнь и смерть также, и сейчас я ничего не боюсь. Поверьте. Ничего, ни вас, ни Болдина. Сейчас меня никто и ничто не испугает. — И если хотите, — продолжал Майков, войдя в некий восторг и вдохновение, словно бы он писал картину и отдавал сейчас этому писанию всего себя, — если хотите, во мне сейчас некий новый мир строится, вы думаете, этот мир строится снаружи, от влияния и факторов, но строится-то прежде всего изнутри человека, из его Я, из той самой точки, на которой все зиждется, из точки веры, на точке воли. Мир расширяется во мне. Мир растет. И сюда я пришел, чтобы серьезно, и главное, спокойно наблюдать за этим ростом. Прежде всего для этого.
— Ну ладно, — сказал Иванов, — а в какого вы бога верите? Верите ли во Христа?
— Верю…
— А вот говорят о чуде, о воскресении из мертвых, о непорочном зачатии — верите ли в это все?
— Верю, верю и еще раз верю, — повторил Майков трижды, и в голосе его не прозвучало ни единого сомнения.
Братья восторгались в душе его смелыми ответами. Они понимали, что трудно сейчас найти мирского человека, с такой убежденностью говорившего о чуде.
— А верите ли вы в то, что он был сыном бога?
— И в это верю. Но тут нужно объяснить, и это отдельная тема. Тут много всего нужно говорить. И я вам могу сказать, Иван Иванович, что чудо — это самая обыкновенная жизнь, в этой жизни, я уверен, я давно в этом уверился, все возможно, все, что вы ни подумаете — возможно и воскресение из мертвых — это пустяковая вещь, если мир создался из ничего. Вот это чудо. Это настоящее чудо. И воскресение из мертвых — это пустяки по сравнению с этим чудом, — говорил Майков неожиданные вещи и говорил смело, без сомнения, как нечто давно обдуманное и решенное. — И я верю в чудо всей душой, именно всей душой, потому что именно она мне говорит, что есть оно и что все в мире — Чудо. И жизнь, и смерть, и возрождение, и рождение нового существа. Тут даже не в чуде дело, а в том, что в нас есть нечто, как бы это сказать — образ чуда что ли, именно образ. Что нарисована в нас некая аксиома, и она говорит, что есть чудо, и есть образ его. Вот главное.
— Да, это главное, — сказал Иосаф, — и очень хорошо, что вы это понимаете.
— Я это не понимаю, я чувствую это душой, сердцем, вообще мир нельзя понять, — сказал Майков новую странность, — мир можно только поместить себе в сердце и сверить его с сердцем, потому что сердце не меньше мира, а больше мира, оно, как точка, из которой произошел мир, расстояния и веси, время и гигантские пространства тут ни при чем. Они — нечто совершенно пустяковое и незначительное. Вот какие мысли меня одолевают. Иногда. Но не в них дело. Теперь вы понимаете меня?
— В какой-то степени, — сказал Иванов, — но все равно я прошу вас одуматься и вернуться со мной, вернуться в жизнь.
— Как я могу вернуться? Когда она мне сейчас противна и неинтересна, когда я не закончил своего пути, когда масса неясностей волнует меня, и мне хочется решить их.
— Так там и решите, — сказал Иванов.
— Там — нет, только тут я могу их решить, только тут, хоть на куски меня режьте.
