— На куски никто вас не будет резать, — сказал Иванов, — сейчас не такое время. — Он словно бы что-то вспомнил. — Но мы будем надеяться, что вы одумаетесь. Именно одумаетесь.
Иван Иванович поднялся и вежливо поклонился. Петр, Иосаф и Майков поднялись навстречу ему.
Иванов вышел.
За ним пошел Иосаф.
Через несколько минут он вернулся.
— Уехал, — сказал он с видимым облегчением. — И велел, что самое странное, не стеснять вас.
— Что-то придумали? — сказал Майков.
— Возможно, — сказал Петр. — Скажите, а вы, брат, верите в чудо действительно так безоговорочно?
— Да, — сказал Майков. — А вы?
— Я… — брат Петр несколько замялся. — Мне тут нужно поговорить с вами, тут все не так просто, даже граф Толстой — он, знаете, не верил, тут не все так просто… Тут много можно рассуждать.
— Вот как? — неожиданно улыбнулся Майков. — А что тут рассуждать, верю и все или не верю и все!
Майков заметил, что его категорические ответы чем-то не нравятся Петру и Иосафу, и он был поражен этим.
— Так по-моему, — сказал он, — граф Толстой, если уж ворошить, так он в Бога-то совсем не верил, ни капли.
— Но как же, — сказал Петр, — а как же он сам говорил, что верует.
— А иной и говорит, что не верит, а на самом деле-то верит, а иной говорит, что верит, а атеист, чистый атеист, — сказал Майков.
— Но Толстой-то верил, — сказал Петр. — Только по-новому.
— Нет, не верил, — сказал Майков. — Потому что если в чудо не верить, то нет веры. И если в Троицу не верить, то ее также нет. Именно — нет. Я это пока объяснить не могу, но я всей душой ощущаю!
— Истинно так, — сказал Иосаф, — ты, брат, полон веры. Веришь ли ты, что есть Бог, сотворивший все?
— Верю.
— Что есть сын Бога. И через сына сотворен мир?
— Верю, — сказал Майков определенно.
— Что сошел сын и для спасения людей на землю?
— Верю!
— Что сын распят за грехи?
— Верю!
— Что он воскрес?
— Верю!
— Что, войдя на небо, он воссел справа от Отца своего?
— Верю!
— Что придет он судить живых и мертвых?
— Верю!
— Что есть дух святый?
— Верю!
— Что есть таинство крещения?
— Верю!
— Что есть непогрешимая единая церковь?
— Верю!
— Что при втором пришествии тела умерших соединяются с душами и будут жить вечно?
— Верю!
— Что настанет после него вечная жизнь?
— Верю!
Владимир Глебович отвечал на символ веры так настойчиво, так непогрешимо чисто, что и тот и другой брат чувствовали, что он говорит правду.
И то, что он ее говорит, и то, что он действительно верит, поражало их не менее, чем то, что некто Иван Иванович Иванов верит в свою науку.
Тень поражения мелькнула на их лицах.
Лицо брата Петра было серьезно и мрачно.
Отец Иосаф улыбался своею детскою улыбкой.
Глаза его были нежны и непроницаемы.
Тень усмешки скользила в них.
Странные были и неразгадываемые глаза.
Это поражало Майкова.
С этим чувством поразительности происходящего он и пошел к себе, в отведенную для него келью.
Вы никогда, милый читатель, не удивлялись тому, как многообразна жизнь? Нет, чувствую, что вы удивлялись. Не так задал я вам вопрос. Не удивлялись ли вы тому, что жизнь, дойдя до некоторых высот на одном своем уровне, на другом уровне не то что до высот не доходит, а ютится в самой жизненной низости, в самой ужасной пошлости, в самой наичудовищной подлости?
Чувствую, что и снова вы не поняли меня.
Придется пояснить снова.
Вот мы живем в двадцатом веке. Электроника, компьютеры, космос и прочее. А рядом параллельно, где-то не так уж и далеко, где-нибудь в Австралии или на Таймыре прозябают дикари, которые и огонь-то разводят еще трением. Сейчас яснее?
Ну, слава Богу. Но только я еще не все успел изложить.
Дело-то еще вот в чем.
А именно в том, что зачем же жизнь, если она, достигая определенных высот в развитии своем, в совершенствовании человека, на равных правах, рядом, параллельно с этим развитым, духовным человеком продолжает пестовать человека совершенно неразвитого, совершенно еще не духовного, неизвестно зачем существующего?
Сама параллельность не казалась вам удивительной?
Так вот параллельно с нашим Майковым, который, ища истину, пытался приникнуть к высотам даже некоторой духовности, существовали и совершенно иные люди. Существовали с полностью другими целями или же вовсе без каких-нибудь целей.
Существовали, как бы это лучше выразиться, в иных слоях сознания. И эти слои сосуществовали в жизни, как сосуществуют сознания микроба, муравья, мухи, слона и человека. Это были какие-то разные уровни отражения чего-то одного, чрезвычайно многообразного, непостижимого и великого.
Но, стоп. Мы снова удаляемся в некоторые дебри.
Пока не будем, ладно?
