Но, как это ни было странно, большинство этих схимников, которые умерщвляли плоть свою и ели единый хлеб, и пили единую воду, и жили в полной тьме, призывая смерть, большинство из них жили на странность долго и проживали в подземелье десятки лет, и умирали в преклоннейшем и почтеннейшем возрасте. И от каждого из них, и от смертей их ждали непременно святости и чуда. Так было и на этот раз. Давно уже говорили, что и этот старец скоро преставится, и перед преставлением или же сразу после него последует некое чудо.
Вот все и ждали его. Чуда.
Звали схимника отцом Нифонтом.
Это и был третий старец, келья которого находилась рядом с майковской.
Надо еще отметить, чтобы внести ясность в личность старцев, что монастырь, куда попал Майков, был монастырем, собственно, старческим.
Монах тут имел своего старца. Другого, старейшего и опытнейшего монаха, который уже десятки лет вникал в мудрость монашества и был углублен в веру, и знал тайны ее, и имел опыт борьбы с искушениями, а главное, имел ту удивительную школу, которая приводила человека словно бы к просветлению, углубляла его в себя и позволяла в молитве, в постижении тайн мира, в самой смерти, в созерцании, в узнавании жизни узнавать Бога. Видеть его глубоко, постигать его бесконечный лик, и с постижением этим верить все глубже и глубже, и главное, постигать то, что наиболее трудно постижимо для непосвященного человека, пришедшего из мира — постигать откровения троицы и единичности, откровения вечной жизни, непорочного зачатия, ада и рая, вечной божественной справедливости, то есть те откровения, которые и постигнуть можно лишь в душе своей.
Так вот — науке разворачивания и постижения души своей и в ней души любого иного человека, науке человеческого братства и науке любви должно было обучать старчество.
Каждый старец, который когда-либо жил в монастыре, основывал свою школу, которая, по преимуществу, призывала к постижению той или иной стороны веры. Каждая школа имела свой угол зрения на веру, выделяя ту или другую проблему и углубляясь в нее. Одна предпочитала чудеса, другая — принципы преображения, третья — троичность, четвертая — были и такие — углублялась в дебри эсхатологически — то есть жила напряженными предчувствиями конца света. Во что только ни углублялись старцы. Чего ни созерцали!
Традиция старчества блюлась в обители свято. Каждый из современных старцев имел своих учителей, как и эти учителя имели своих учителей и так далее. При желании можно было проследить все бесконечные цепи старческого подчинительства, которые уходили в глубины времени, к тому моменту, когда был организован монастырь, и даже за него, к той давней традиции, которая уходила уже в дальнюю даль, к самым истокам православной веры. Нити из монастыря тянулись и на Афон, и даже еще далее, куда-то в таинственные восточные обители, предание о чем свято сохранялось.
Мало того, нити эти — о чем узнал Майков — укреплялись и ныне. И иные посланники с Афона и с какого-то горного, дальнего, чуть ли не Гималайского монастыря, презрев границы, добредали до северной, русской земли. Но это глубочайший секрет. О нем — никому ни слова. Прошу вас.
Но пора же конкретно остановиться на старцах.
Отец Петр, который был уже в старческом возрасте, был учеником старца Иоакима, ученика Амвросия, ученика Амфилохия, ученика знаменитого Сергия, ученика Варлаама, ученика Иоанна, ученика Никона, ученика Василия, ученика Григория, ученика того самого знаменитого Нила Сполева-Майкова, который и был предком Владимира Глебовича.
Отец Петр совершенно неожиданно через эту опосредованную цепь ученичеств оказывался по душе своей и воззрению словно бы близок Владимиру Глебовичу, который сам ощущал себя учеником своего давнишнего предка, учеником не опосредованным, а как бы непосредственным, прямо передавшим через род свой кровь свою и мир свой странным и неизведанным, и, по всей вероятности, крайне простым путем — Владимиру Глебовичу.
Так что с этим старцем Владимир Глебович оказался словно бы родственником.
И вообще он, как ни с кем в монастыре, испытывал близость духа с отцом Петром. И как никто другой, отец Петр помог Владимиру Глебовичу раскрыть себя, разобраться в себе, открыв потайные законы и особенности своей веры.
Но об этом речь будет еще впереди. Сейчас же нужно несколько рассказать о самом отце Петре.
Надо сказать, что Владимир Глебович не увидел в этом человеке почти что ничего монашеского, ничего строгого или же ущемленного. Только ряса говорила ему, что перед ним монах. Но это не значит, что он не был монахом. Монашество это было как бы естественное. Отец Петр был один из тех естественных монахов, которые в сущности есть монахи чуть ли не с самого своего рождения, но которые не знают этого сами и лишь позже, подведенные жизнью к идее монашества, отдаются этой идее всей своей душой.
