Остальные братья и отцы, посвященные древними старцами, которые вели учение свое от самого основания монастыря и знали секреты учения, не задавались, по-видимому, таким вопросом, или же так же, как и Петр, скрывали его. Им было достаточно того самого слова, что пути Господни неисповедимы и прочее.
Но нашему отцу оказывалось сего слова весьма недостаточно. Ему было мало. Очевидно, именно в этом и заключалось его основное отличие от остальных монахов, то отличие, которое сблизило его с героем нашим.
Иными же словами — отец Петр в душе своей никогда не был рабом, он не мог подчиниться тому, чего не мог понять, и всеми силами желал одного — именно понять причину. В этом заключалось семя его богоборчества, впрочем, не осознаваемое им же самим.
И от этих противоречий, не дававших покоя отцу Петру, и глаза его становились теми, немного грустными, прекрасными, живыми глазами, которые, лишь столкнувшись с глазами Майкова, как бы сами по себе нечто сказали им и породнились с ними, и оба они поняли, что встреча их не случайна, что они могут словно бы дополнить души друг друга, и дополнение это даст им обоим новое, так желанное им знание.
Попав в монастырь, отец Петр попал под начало того самого знаменитого старца Иоакима, который вел свое старчество от самого Сполева-Майкова и в то время считался самым святейшим и самым мудрым из находящихся в монастыре монахов. И сам Иоаким, посмотрев на Петра, тогда еще поступившего лишь в послушники, сказал, что берет его в ученичество.
Тогда это решение наделало много шуму, потому что в ученики старцу готовили уже двух монахов, готовили давно и усердно, а старец взял вместо них нового, никому не известного, молодого еще человека, который по обычаю мог еще дожидаться такого ученичества десятки лет. Заметил нечто родственное себе старец в Петре и взял его. Заметил то, чего другие еще не замечали.
И стал Петр учеником Иоакима.
Нельзя, собственно, сказать, что старец Иоаким как-то особенно учил своею нового ученика. Последний и не почувствовал никакого его особенного учительства. Тот не советовал ему прочитать какие-то книги, не наставлял ни в чем, не корил, не упрекал, не заставлял ничего делать, он просто иногда что-то рассказывал ему, и всегда Петр мог прийти к старцу со своими вопросами.
И Петр приходил со своими вопросами и с теми, которые волновали его и которыми он не мог поделиться ни с кем, кроме как со старцем. И потом, после смерти старца, он снова ни с кем не мог поделиться ими.
Но Петру только казалось — он понял это значительно позже, — что старец ничему не учил. На самом деле каждую минуту, каждое мгновение старец учил его, но учил так, что сам ученик и не подозревал, что учат его, так непроизвольно и легко подаваемо было учение.
Учение, действительно, было легко.
Оно потому было легко, что учили тут не первого и не последнего, и что до Майкова сквозь это учение проходили сотни, тысячи людей, сходных с ним, и все, что давало плоды в этом учении, запоминалось и в устном предании передавалось от одного старца к другому. Многое было тут, что нельзя было изложить письменно. Многое нужно было прежде всего уметь, именно уметь, а не читать или слышать. И лишь сумев, лишь научившись — передать умение, как тайну, как святыню, и не просто человеку, а человеку достойному, который за десятилетия совместного общения показал душу свою и достоинство. Таким и был Петр, таким был до Петра Иоаким, таким до Иоакима был и его учитель. Все они передавали именно духовные умения, именно радости постижения собственной души и через собственную душу чего-то более широкого и значимого, того, что неизбежно и прямо вело к Богу.
И немыслимые красоты, и чистые наслаждения открывались им.
И они погружались в них. И видели там себя и мир. Вдохновенное это было учение.
Таким учением учат большие мастера — художники, актеры, словом, люди, чьи души не застыли и отданы духу творчества и познания широкого, открытого перед ними мира.
Таким учением учил и Иоаким. Он учил не знанию, он учил чему-то высшему, что не дается простым знанием.
Иоаким учил главному — как обращаться с душой своей, с сознанием своим, чтобы оно пришло в то состояние гармонии и любви, которое одно и дает знание о Боге, которое одно дает понимание Бога и всех тех его образов, его видов, которые иначе бывают непонятными и странными. Именно догматов его, определенностей его, которые говорят несведущему человеку, что Бог именно таков и никакой иначе.
То был путь внутреннего познания, путь любви, путь гармонии, это был путь подлинного ученичества, и тут не нужны были книги, тут не нужно было знание, кроме того, которым обладал старец Иоаким, и кроме того, которым обладал его старец и старец его старца, и так далее. Тут все было в учителе — в человеке, который хотел передать свою душу, знание своей души другому человеку, но это знание было такого рода, который требовал подготовки этой души, и эта подготовка была именно главной задачей. Подготовка развития души.
Эту-то врожденную готовность и заметил, очевидно, старец в послушнике Петре.
