Он был научен тому глубокому, проникновенному чтению икон, которое было все направлено прежде всего не к приданию иконе той внешней святости и чудесности, которые признаются большинством так называемых верующих (отсюда все чудотворные иконы). Старец Иоаким учил Петра другому пониманию икон, тому старинному и сейчас во многом уже почти забытому отношению к иконе, как к ключу, способному разбудить спящее сознание верующего или же ученика, способному войти в это сознание и углубить его до определенной степени, а именно до той степени, когда в этом сознании родится образ, может быть, как у Майкова, не говорящий ничего об иконе, а абстрактный даже, но и в абстрактности своей, в линиях своих и красках, в звуках своих передающий идею иконы.
Как Майков через увиденный им свет в глубине своей души мог увидеть Бога, так и этот образ, разбуженный через икону, говорил то, что, собственно, хотел художник передать иконой. (Старец Иоаким велел смотреть своему ученику только хорошие иконы старинного письма.) Того письма, которое, по его мнению, лежало в одном духе с монашеской школой преподобного Сполева-Майкова. Все даваемое ученикам должно было принадлежать именно этой школе и никакой более. При этом школа эта будто бы никого и не отвергала, не укоряла в неверии или же в не той вере. Она просто была и бытием своим говорила верующим в нее, что есть правда и где же ее искать.
А правда, по мнению представителей этой школы, могла быть найдена только беспрестанными поисками сознания, только расширением его и постоянным углублением в созерцательность.
И в этом созерцании видела школа путь к истине.
Той истине, которую, по большому счету, никто и увидеть не мог при жизни. Мог лишь после смерти. Но это опять же требует отдельного специального разговора.
Школа задавала не последнюю истину, а некий таинственный всеразвивающийся алгоритм веры, тот алгоритм, который позволял ученику самому видеть и свою истину, который не делал, несмотря на догматы, из веры догму. Без жизни. Вера тут жила. Именно поэтому и дожила школа до сего дня.
Ибо было в ней постоянное внутреннее развитие, постоянное слежение за жизнью.
То есть было в ней что-то непостижимо реальное, то, что по идее не должно было соприкасаться с догматической верой, и однако как-то соприкасалось.
Вот ведь штука.
И еще — главное.
Главное было то, что было зерном во всем учении этой школы. Зерном, найденным еще Сполевым-Майковым и потом Владимиром Глебовичем. Зерно заключало те приемы созерцательности и рассмотрения своего Я, своей души, как некоего более бесконечного, чем все кругом, мира (включая даже самою Вселенную). Рассмотрения совершенно реального и необходимого для совершенства той же Вселенной. Отсюда — огромное преклонение перед человеком, перед его устройством и перед гигантским его значением. Именно в этой бесконечности, именно в этом преклонении перед взглядом внутрь, а не наружу, была соль, и было главное достижение. Венцом этого достижения было то, что увидели Майковы, старый и молодой — а именно — свет, тот еле заметный и одновременно могучий свет, который они оба увидели в глубине своих измученных поисками смыслов Я. Словно бы они пробили какую-то огромную стену, которую не должен пробивать ум человеческий, и погрузились в неведомый, непостижимый мир. И вот способам нахождения именно этого света также обучал старца Петра в свое время старец Иоаким.
Именно тот же розовый свет, который, в сущности, «осветил» Майкова, будто видел и старец Петр.
Кстати, позже Майков написал тут свою знаменитую картину. Которая так, с одной стороны, напоминала его абстрактные картины ранней поры и одновременно была уже и не абстрактной. Эта картина напоминала некое огромное существо, сотканное из зеленых, голубых, белых, сиреневых и золотых квадратов, кубов и треугольников. Существо это было пронизано единым розоватым, словно шедшим из глубины его самого светом. Это живое, насыщенное жизнью существо было монастырем, и не каждый мог увидеть это, но именно таким был монастырь, если наблюдать его из одного из окон майковской кельи. Он действительно напоминал распластанное по зелени, сотканное в мириадах брызг розоватого света живое, распространившееся по зелени, углубившееся в нее огромное существо. И еще было в этом существе именно углубление в природу, углубление в леса и воды, словно бы слияние с ними, такое слияние, что и леса, и воды, и во́здухи лесные, и травы будто проникали сквозь него и были одно с ним, будто этот сотканный из самой земли белый, золотоглавый, полный гармонии монастырь соткался наравне с деревьями, травами, кустами, с огромным живым лесом и полями, и лужайками…
Говорили, что эта картина была написана Майковым именно под впечатлением этого рассказа старца.
И с этим светом у старца Петра была также связана некоторая история, как она была связана с теми его тайными мыслями о взаимоотношениях Бога и Мира.
