Об этом свете имелись сомнения. Ими старец делился еще со своим учителем. Сомнения были о том, что он зрит именно Бога. Казалось бы, что может быть лучше, чем верующему человеку зреть Бога. Вот вам и чистое доказательство бытия Бога. Но старец-то знал наверняка, что никаких доказательств быть тут не может. Но то, что он зрел свет, говорило ему о том, что и Бог-то может иметь некоторую форму и издавать свет. При этом другое чувство подсказывало старцу, что Бог-то должен быть чем-то таким, чего увидеть никогда нельзя. Бог иной, чем весь этот наш мир. Это знание утверждало, что и сравнить-то Бога не с чем. Это знание в свою очередь отвергало этот прелестный розовый свет и говорило, что был в свете том великий грех. Прямо некий материализм и атеизм. Вот ведь какая штука!
Раз видишь-то, значит, и материя. Значит, не Бог, — думал отец Петр. И, думая так, всякий раз крестился, ощущая себя на грани безверия, на грани величайшего падения.
И сама граница между верой и атеизмом казалась ему зыбкой, ненадежной.
И страшной.
Самой страшной гранью в мире.
Так казалось ему уже давно, особенно в страшные, черные, осенние ночи, когда монастырь, словно огромный, белеющий корабль, плыл через разверзшиеся хляби небесные и был единственным белым пятном в ночной темной черноте. В завывании ветра и в печали всей осенней земли.
Этими сомнениями, как уже говорилось, он не делился ни с кем еще и потому, что в монастыре существовал раскол.
Старая школа, к которой принадлежал Петр и учителя его, и учителя его учителей, и так далее, это школа общежительности и постоянного искания как-то вскользь стала вдруг изводиться и пресекаться.
Получалось это вроде и само собой.
Просто людей, вследствие своего духовного устройства могущих принадлежать к сей сложной, не всякому доступной школе, тех особенных, углубленных юношей, не приходило более в монастырь. Вместо них приходили люди, совершенно иначе понимавшие веру, по-иному служившие ей. Дух размышления и сомнения был совершенно чужд этим людям. Наверное, в прежние времена они не пошли бы в этот монастырь, да и монастырь их бы не принял, но в наше время, когда монастырей-то осталось раз-два и обчелся, и когда идти этим людям было некуда, и когда не очень-то шли вообще в монастыри, то эти крепкие и добродетельные в общем-то люди поступали от безысходности в этот общежительный знаменитый монастырь. Поступали и как-то невзначай и населили его.
Старой школы старцев осталось-то один-два, не более. Да и те были столь ветхи, что вот-вот грозили умереть, оставя учение свое без наследника.
Поэтому-то так обрадовались тут Владимиру Глебовичу.
Но это была причина тайная, вслух не высказываемая.
Появление его было хорошей приметой.
И весть о нем тотчас облетела всю обитель.
Говорили, что лет сто назад такое истощение случалось уже в монастыре. Старая линия грозила также угаснуть, но неожиданно не угасла, а, наоборот, усилилась и окрепла.
Так говорили.
И разные слухи проносились по обители.
В те грустные монастырские вечера, когда братия собиралась в пропахнувшем смородиной и яблоневым цветом, прекраснейшем из прекрасных, монастырском саду.
— Слышали, что это никакой не Владимир Майков. Говорили. А кто же? Это тот самый старец. Помните — Иоаким. Он воскрес. Да ну? Да! И будет суд над ним. Вот как? Именно, брат. Готовьтесь, братья. — И сразу связывалась эта весть с концом света, который должен был вот-вот воспоследовать, и еще с тем, что говорил святой старец-схимник Нифонт о том, что скоро настанет конец обители.
Конца обители ждали давно. Иные же ждали обратного. Эти были помоложе и повосторженнее. Те говорили — не конец обители, а начало принес нам брат Майков, и начало в новой вере, которую он проповедует. На них шикали, их гнали, но к их словам прислушивались, потому что издавна в этих стенах ждали какой-то невиданной новой веры, которая должна была спасти всех. И вера та была необыкновенная и такая, которая опять-таки по преданию или схимника здешнего, или же старца должна была возникнуть именно на русской земле и быть такой, которой нигде и никогда не бывало. То есть претендовала на абсолютное и невиданное в мире новшество и значение свое. И об этой вере, так же как и о конце обители, говорил знаменитый Нифонт, сидящий в подземелье без света и без радости, говоривший, что вера-то, может, и приидет, но только при сем и обитель может разрушиться.
И потому одно спасение — смерть. Тихая, лампадная, подземная, страшная, но целительная, потому как потом — рай, и не страшен Страшный суд для человека святой жизни. И все такое прочее…
Вот такие пошли сразу же слухи, возбудив разнородное в единстве своем монастырское общество.
