Первые завидовали этому. Но также богатели все более и более, считая, что к богатству и вера пристанет. И спорили о монастырских имуществах.
Вторые выступали против войны и убийства.
Первые не выступали, а частенько и благословляли, хотя были в принципе против войны и убийства.
Вторые почти всегда находились в оппозиции к государству.
Первые почти всегда находились в приятном слиянии с государством и принимали участие во многих государственных решениях.
Вторые почти никогда не занимали важных постов, хотя иногда им их предлагали.
Первые почти всегда занимали важные церковные и государственные посты, и им всегда их предлагали.
Вторые шли в себя.
Первые шли из себя.
Вторые уменьшались в количестве.
Первые росли в количестве.
И спорили, спорили, спорили ожесточенно и временами жестоко.
И шли бок о бок.
В свои монастыри друг друга не пускали.
И вот сейчас, в силу уже совершенно суровых обстоятельств, жизнь стала их вдруг сводить в одних стенах, несмотря на разницу в воззрениях, несмотря на богатство и бедность. И они пытались ужиться.
Вот к таким «первым» принадлежал и старец Никодим. С именем апокрифическим и так ему не идущим.
Мир сузился для веры. И она стала сплачиваться.
Парадокс.
Старец Никодим в монастырской иерархии был отцом-экономом. И экономом он был великолепным. Просто величайшим. Если бы не он, монастырь этот мог прийти бы уже в совершенную бедность и запустение, а благодаря его стараниям он в таковую не опустился и даже процветал в благоустройстве и довольстве.
Современным устройством церквей, часовни, трапезной, проводкой туалета, выносящего нечистоты за сферу обители, а также строительством современных, уже совершенно безопасных подземных пещер и тоннелей братья были обязаны прежде всего отцу Никодиму. Он первым внедрил в монастырский транспорт автомобили и телефон, что сначала вызвало недовольство, а потом к этому привыкли и даже обрадовались, потому что ничего дьявольского, как выяснилось, в этом телефоне не было. Он первый построил автоматизированную прачечную, и братья стали иметь больше времени для молитвы, он первый ввел компьютер для подсчетов прибылей и убытков обители, он провел электрическое освещение в подземных ходах и внедрил подогрев их специальными электрическими спиралями, которые будто он же сам не то изобрел, не то приспособил.
Словом, не было цены отцу Никодиму.
Великий эконом.
Прирожденный эконом.
Он это сознавал и гордился этим.
При всем при том он оставался человеком крайне бережливым. На себя ничего не тратил и всячески способствовал богатению монастыря.
Но мало того, он был великим знатоком книжности и церковной литературы. Он все время либо читал, либо неустанно занимался своими экономическими делами.
Читал он не только церковную литературу, но и всю современную философскую литературу и даже художественную, и если нужно было получить библиографическую справку по тому, что, где и когда было напечатано из современной беллетристики, то человека, более сведущего, чем отец Никодим, найти было нельзя. Справка давалась точнейшая, и ошибки быть не могло.
Кроме того он увлекался математикой и геометрией.
И собирал бабочек. (У него была богатейшая коллекция.)
Но самое главное, что его смиряло с братьям и, протестовавшими иногда против его некоторых чересчур современных экономических теорий и действий, так это то, что он знал литературу священную, и как знал!
И патрология, и исагогика, и эсхатология, и герменевтика, и евангелия все, и канонические, но не для того, чтобы признать их, а для того, чтобы подвергнуть совершенно справедливой и совершенно уничтожающей критике.
И подвергал, и так убедительно, что от какой-нибудь «Хожения богородицы по мукам» ничего не оставалось, и она, разбитая на ссылки и пункты, просто переставала существовать.
Но самое главное, он знал обряды, знал, как никто. Где как креститься, где петь сугубую, а где трегубую аллилуйю. Он знал каноны, он знал жития, он знал сказания, он знал пение церковное в крюках, он знал…
Чего же он только не знал, и все точно, все ясно, все со ссылками на то, откуда он это вычитал и когда вычитал, и не появилось ли чего нового.
Эрудит.
Подлинный эрудит.
И такого еще поискать. Цены нет такому эрудиту.
И иконы почитал, и в чудо верил, и в Троицу верил, и в тайную вечерю, и верил именно так, как никто ныне не верит, так, что дословно и безоговорочно. Что вот сидит, мол, троица на иконе, вот вам Бог-отец, Бог-сын и Бог — дух святой и прочее. Кто же может в том сомневаться, если икона святая, и если от нее излечились: отец Пимен, отец Варлаам, отец Савватий и мать Евдокия, о чем есть записи и прочее. То же самое чудесное подтверждение он искал во всем. Для него реальность существовала, только как бы подтвержденная чудом.
И то или другое — Троица или Двоица, или непорочное зачатие, или воскресение из мертвых — могло быть подтверждено, если оно изображалось на святой иконе, и святая икона где-то упоминалась и была чудесной или же в литературе, или же еще где-то в источнике историческом или священном. История ему была опорой, и ссылки на нее у него пестрели.
