Второй старец, сосед Владимира Глебовича, был также старцем необыкновенным, но совершенно не относящимся к той школе созерцательности и погружения, к которой относился старец Петр. Его звали старцем Никодимом. Хотя имя это когда-то принадлежало апокрифическому евангелисту Никодиму, так хорошо известному, в старце Никодиме ничего апокрифического не было. Напротив же — все в нем было совершенно правоверно до такой степени, что и ожидать в наше тревожное время трудно даже в самой святой и прекрасной обители.
Он относился к тому второму роду людей, которые неожиданно, а если всмотреться, то не неожиданно, стали наполнять обитель в последнее время. Если быть строгим, то люди такого типа были всегда, а не появились лишь в последнее время.
Они просто принадлежали к другой школе, к другому монастырскому течению, столь же, кстати, знаменитому, как и течение Сполева-Майкова, и гораздо более распространенному и официальному, чем течение последнего.
Это течение возникло примерно в то же самое время, что майковское, и даже примерно в тех же северных местах. Но было оно совершенно иного рода. Нет возможности полностью описать его, но все же несколько слов, очевидно, сказать стоит. Поскольку это течение было прежде всего замечательной твердости веры, и в этой твердости представители его достигли удивительных высот, и многие из них были даже причислены церковью к лику святых, в то время как майковские представители к лику как-то не причислялись и были незаслуженно обходимы и временами даже гонимы и попираемы.
Течение это не было общежительным. Не то что оно не уважало духа общежительности, наоборот, оно уважало его всячески, но не ставило его во главу угла. Течение это не было таким самоуглубляющимся. Оно предполагало даже некоторый вред в излишнем самоуглублении. Поскольку такое самоуглубление и созерцание могли привести к вольномыслию.
А вольномыслия-то оно более всего боялось.
Была в этом течении та удивительная жизненная сила, которая делала его почему-то значимым и почитаемым, и даже более майковского.
Эта жизненная сила заключалась в том, что представители этого течения всему умели и любили придавать строгую и ясную форму. И не только ясную, но и в известной степени неизменную, и в связи с этой неизменностью формы и постоянным притязанием на некую форменную и жизненную вечность они и получали в сердцах людей такой значительный отголосок.
Таким образом, течение это было консервативным течением, это не значит, что оно не признавало совершенно ничего нового, наоборот, новому тут будто и радовались, но, приняв определенную форму, это новое вдруг как-то переставало быть таковым, слившись с прежними формами, которые к новому и отношения никакого не имели.
Старец Никодим имел своих учителей, таких же старцев, которые, так же как и старцы майковского направления, вели свою историю из далеких глубин истории.
В этих глубинах они сталкивались с майковскими старцами в различного рода прениях о вере. Прения же эти кончались почти всегда ничем, в том смысле, что ни те, ни другие не признавали правоты противной стороны.
На арене же государственной никодимовские старцы всегда теснили майковских, и эта линия всегда оказывалась как бы наверху, в то время как майковская линия была под спудом, не понимаемая и почти всегда презираемая государством.
Лишь в очень важные исторические периоды к ней обращались за советом или помощью.
И она почти всегда помогала в эти трудные минуты, но об этом довольно быстро удавалось забывать.
Как уже говорилось, особенно успешно эта линия занималась вопросами внешними, формальными и разрешала их блестяще. Представители ее были великие экономисты. Их монастыри были богатейшими, их земли были обширнейшими, их монахи были сытейшими, и все в таком роде. При всем при том они также в общем-то признавали устав общежительности и, казалось, против него ничего не имели.
Но от богатства они также не отказывались, более того, среди них было постоянное мнение, что именно большое богатство привлечет людей к вере. А как не будет богатства, то и помолиться никто не захочет в бедном храме.
У майковских же старцев было совершенно иное мнение. Богатство они презирали и всеми силами души своей считали, что обитель должна украшаться прежде всего трудом самих монахов, и каждый монах должен вносить свою лепту, и прочее.
Вот такие были противоречия.
Неразрешимые и вековые.
Старцы Никодимовы верили в непогрешимую чудотворную силу икон и в то спасение, которое иконы могут принести болящим непосредственно.
Старцы Петра не верили в непосредственную чудотворную силу, а верили в силу как бы опосредованную, возбужденную иконой в душе человека.
Первые особенно соблюдали обряды и всяческое изменение в обряде считали покушением на веру.
Вторые — обряды соблюдали, но и могли их вдруг изменить и ничего зазорного тут не видели.
Первые были экономисты и строители.
Вторые — полунищие размыслители, но именно к этим полунищим почему-то в определенные роковые времена тянулись люди благородные и аристократические. И эти аристократы давали им средства на жизнь.
