Ею, прежними чудесами и авторитетами он мог оправдать или не оправдать.
То качество, которого напрочь был лишен отец Петр и его старцы.
Он опирался на цитаты и авторитеты, и знал их массу, по-гречески, по-латыни, по-древнееврейски.
Кстати — отец Никодим был известнейший полиглот.
Вообще человек наиспособнейший.
Но какой-то неживой. Его все уважали, но никто почему-то не любил, хотя любить были призваны по самому уставу, но насильно, видно, и в монастыре мил не будешь…
Он знал и о рае, и об аде, и о Василии Великом, и о Григории Нисском, и о Сергии Радонежском. Жития он бегло читал наизусть. Он знал, когда будет конец света, и как и когда читать ту или другую молитву, и молитвы он знал. Знал, почему есть Троица, и почему верить в нее надо (потому что еще Григорий Нисский во Втором каноне и в третьей строке и так далее — все он знал).
Но был он «пергаментен лицом» (так брат один сказал, сравнивая его с древним куском пергамента) и тонок голосом.
И при всем знании был нелюбим.
И знал это. И думал, что не любят его люди за его знания. И гордился этими знаниями.
Но странное дело, знать-то он знал, но никогда никто ведь никакого своего личного слова от него и не слыхал.
Он умел составлять книги, и был великий компилятор. Что, безусловно, достойно всяческого уважения.
И все.
Но душа его оставалась где-то несколько в стороне. Она не трепетала. Возможно, она трепетала при экономических сочинениях или при цитировании, но сама по себе от тайн жизни, от той разворачивающейся сейчас в душе Майкова или старца Петра бездны, от хождения в истину, от мучительного поиска — она не трепетала никогда.
На все была строка. Все уже свершилось, все уже подтвердилось, все уже развилось.
Так было.
Это была истина.
Для него.
Отца Никодима.
Что не было авторитетом. То было тайной.
А на тайну также своя цитата есть.
«Тайна сия велика есть».
Или нечто в таком роде.
То-то и было отличие, что Майков хотел и за тайну вступить.
А отец Никодим — не смел.
Страшно. Тяжело.
Грустно. За тайной. И черт, извините, Бог его знает, как там еще? За ней.
Отец Никодим это знал.
И не стремился. Он рад был определенности своей и подтвержденности своей всей предшествующей историей.
Его старчество давало ему опору.
А потом? Потом — безусловно, рай. А что же еще мог видеть отец Никодим. Только его. Он его и заслужил. Безусловно.
Вот такой был отец Никодим.
И судьба столкнула его с Майковым, очевидно, не случайно. Потому что Майков должен был еще многое понять из божественного. А некие сведения, некие рассказы и некие цитаты отца Никодима навели Владимира Глебовича на интереснейшие размышления.
Потому-то мы утруждали вас разговорами о Никодиме.
Чтобы стало яснее, что высекало из души Майкова искры нового знания, которое вновь изменило и повернуло его жизнь.
Он — это отец Нифонт. Существо для Владимира Глебовича совершенно загадочное. Совершенно святое существо, ибо по глубине веры не знал Майков ни одного человека, подобного отцу Нифонту.
Уже совершенный девяностолетний старик.
Уже стоящий на краю гроба и спящий уже подлинно во гробу. (По обыкновению схимники в этой обители спали в гробах.)
Уже второй десяток лет сидящий добровольно на хлебе и воде.
Могущий каждый день видеть солнце, потому что, если бы он добровольно снял с себя схиму, то никто ему ничего бы не сказал. Не снимающий схимы и не видящий солнца, старец Нифонт был подлинной загадкой для Владимира Глебовича.
Майков не представлял, как так можно решить вопрос жизни в пользу смерти, он не представлял даже, в чем тут вера, он не представлял, как можно иметь такую силу духа, чтобы отказаться от солнца.
Кстати, и старец Петр не представлял этого.
В Нифонте наблюдалось какое-то страшное, неописуемое борение, какая-то схватка. И эта схватка также достойна рассказа. Как и сам схимник.
Он, казалось, хотел оставить от себя единую душу и насладиться ею.
Для Майкова эта схватка была непонятна, как непонятно было между нами то, как мог этот человек отказаться от радостной, веселой жизни.
Бог и веселье, Бог и радость были все же для Майкова главными богами, и Троица, и все прочее догматическое не исключали для него радости счастия. Раз создал Он жизнь, то и на радость также, потому что зачем иначе жизнь? А тут встретилось совершенно иное. Глухое непризнавание жизни старцем Нифонтом. Погружение в схиму.
А главное, какие-то ему одному явственные поиски в этой схиме нового, невиданного доселе Бога.
Сам схимник в отличие от Никодима особенными познаниями не отличался. Он не любил цитировать, он особенно и цитат-то не знал, вернее, знал когда-то и увлекался знаниями, но в определенный момент жизни своей понял, что есть нечто более важное, нежели то, что написано в книгах, пусть даже и священных. И удовольствовался он этим более важным, и стало оно для него единственной целью в жизни.
Его могли бы посчитать душевнобольным.
Но. Но он им не был.
