Он просто был ищущим человеком. И Майков неожиданно для себя самого в этом изможденном получеловеке-полускелете открыл для себя родственную душу, и встречи с ним доставили ему массу откровений и таких ясных мыслей, которые при других условиях, возможно, не могли бы ему прийти на ум.
Возможно, и встречи эти были задуманы старцем Петром как один из элементов воспитания майковского духа.
Владимир Глебович тотчас понял, что этот человек наподобие его углубился в себя, но углубился до таких, если так можно сказать, высот, что Майкову, возможно, и не снилось, и там он видит такое, что и передать-то нельзя, что можно только «узреть». Если Петр находился на пути к этому нечто, к этому углублению, к этой важнейшей для него истине, если Никодим играл этой истиной, как цитатой, и умещал ее в икону или молитву, то тут, с Нифонтом, было совершенно иное.
Он прошел уже эти пути, и истина в голом, смертельном своем виде встала перед ним. Он весь был погружен в исследование того, что за тайной — кощунственное исследование — он и сам отдавал себе в этом отчет, в то, что там, за смертью, или в самом приближении ее. И он уходил туда и всякий раз, уйдя почти до конца, почти умерев, возвращался назад, чтобы принести то, что он узнал, в мир.
Насладившись этим миром, насладившись этим светом, он весь со страхом всматривался дальше, в тот розовый свет, который увидел Майков, и в свете этом увидел не Бога, а смерть. Смерть и все.
Великое сомнение было в этом человеке.
Сомнение в том, что, прожив жизнь так, в монашестве, он прожил ее правильно.
И это сомнение сейчас душило его. И оно заставляло его идти далее и далее.
Этого не знал никто. Это была его мука.
И этой муке он отдавался. Отдавался ради путешествий по своей душе.
Ради последнего возможного развития ее.
Таков был отец Нифонт. Но так сказать — ничего о нем не сказать. Речь о нем еще впереди.
Это был самый поразительный тут для Владимира Глебовича инок. Самый восхитительный.
Одна поразительная мысль, казалось, жила в этом человеке.
Мысль о том, что в нем, как и во всяком человеке, есть искра Божия, и эту искру он может раздуть в себе, развить в себе, уменьшая количество чисто человеческого и увеличивая количество Божественного. И, увеличивая количество Божественного, Нифонт невольно приближался к смерти, словно Бог был смертью, и только по смерти можно было увидеть Его.
Это соединение смерти и Бога поражало Майкова тем, что то же соединение было и в нем, и в каждом человеке.
И только смерть будто могла принести Бога, помочь увидеть Бога в подлинной его чистоте и ясности, а жизнь не могла, жизнь словно замутняла Бога.
Мир тут раскалывался страшно и тяжело. В последнем своем неописуемом расколе. И познание этого раскола было также нужно Владимиру Глебовичу. Потому что, приняв Бога, он принял и раздвоенность, расколотость мира. Бог был отделен от мира. И мир был отделен от Бога. И кроме Бога существовал еще и Дьявол. Он это тоже должен был признать. Вот эта объединенность Бога с человеком, та христианская объединенность, в которой самой уже есть великое зерно атеизма, эта объединенность не давала покоя Майкову, когда он попал в монастырь.
Нифонт разрешил этот вопрос.
Он разрешил его по старинке. Отринув жизнь, как грех.
Уйдя в невидимые и гигантские просторы своей души.
Старец экспериментировал с собой.
Жажда высшего знания владела им.
Он хотел его получить быстрее, еще при жизни, чтобы передать его старцам.
Он раздваивал себя, умерщвляя свою плоть, и, раздваивая, полагал, что вот-вот увидит подлинного Бога.
Света, который он уже увидел, ему было мало. Он хотел увидеть там, за светом, нечто реальное, некие райские кущи или адские бездны.
Иногда ему мерещилась прекрасная неземная икона, вся в золоте, вся в белом, вся в зелени — улыбающаяся богоматерь с нежным и таинственным лицом, углубленным в пространство, и он невольно удивлялся мудрости иконописцев, делавших по краям иконы углубление, словно подтверждающее, что это вид «оттуда», что это вид из-за смерти.
Так говорил он. И трудно было понять — правда ли это.
Говорили, что отец Нифонт достиг той выдающейся степени святости и старчества, которая дает ему возможность сотворить чудо. Этого чуда ждали. Все. И то, что прибыл Майков, как бы подтверждало в умах братии то, что это чудо должно было случиться. Чудо связывали с прибытием Майкова.
Говорили, что, может, воскреснет после смерти Нифонт.
Говорили, что не Нифонт воскреснет, а сам Сполев, который был захоронен где-то в пещере.
А может, кто еще?
Словом, будет чудо!
Будет радость, укрепляющая веру.
В ожидании этой радости и замерла монастырская община.
А Владимиру Глебовичу предстояли еще испытания в вере, их должен был пройти всякий, кто намеревался поступить послушником в обитель.
Но старцы почему-то не сомневались, что молодой Майков пройдет испытания.
Но на самом же деле испытания оказались вовсе и не испытаниями, теми, которых ожидал Майков, а простым и естественным погружением в монастырскую жизнь.
