Но вот, слава богу, исчезло это усатое лицо. Пусть оно себе находится там, где оно сейчас находится, пусть сидит себе там вместе с его обладателем, пусть не выйдет никогда в том или ином обличье на волю, пусть никогда…
И другое лицо возникло перед Болдиным. Лицо совершенно противоположное, радостное и даже счастливое, опьяненное каким-то порывом, какой-то безудержной радостью бытия. Лицо не очень-то молодое, но исполненное молодости. Словом, совершенно иное, но чем-то в памяти Ивана Геннадиевича связанное с тем усатым, чем-то… Это было лицо мужа той, которая сейчас шла к красной кирпичной церковной стене. (Мы забыли как-то упомянуть, что то, что должно было вот-вот случиться, должно было случиться у полуразрушенной церкви, которая постепенно разбиралась и разбиралась на кирпичи заключенными, строившими из них печи для отопления бараков.)
Распопов был ее муж. Александр Распопов, Сашенька Распопов, Сашка Распопов — как он звал его. «Почему же звал, почему же был? Не был и не звал. Он жив сейчас, ничто ему не угрожает. Сидит в своем Лондоне или где там? Но скоро уже можно будет сказать, что для нее он „был“, и она для него „была“. Поэтому я и сказал „был“», — холодно проанализировал Болдин.
Так вот, увидел Болдин лицо вдохновенное и молодое, радостное чем-то лицо. Александр Распопов. Ах, какое было время, вот это было время, когда они вместе с ним работали тогда. Болдин не стал вспоминать, где. Распопов был много старше его и уже был женат на ней. Он уже много видел и уже многое знал, у него был еще дореволюционный партийный стаж, и в партии он был чуть ли не с девятисотого года. «Страшно сказать, но это именно так. Старый партиец, несмотря на возраст, да и возраст у него не такой и большой, лет пятьдесят пять, пятьдесят семь ему сейчас», — думал Болдин. И судьба была у него необыкновенная, такой судьбе можно было только позавидовать, и многие завидовали, Болдин понял это только теперь, только почему-то в этот роковой момент, — все так просто, все от обыкновенной зависти, которая никуда не делась, что-то там делось, а зависть осталась.
«Поэтому-то, наверное, и написали, — подумал Болдин, — поэтому, да и кто написал тогда на него, кто? Кто теперь это проверит? Да и нужно ли проверять? Теперь-то какой смысл?»
Началось все с рассказов. Распопов рассказывал ему о себе. Рассказывал долго и увлекательно, из всех молодых сотрудников он для этой цели почему-то выбрал именно Болдина. Болдин знал, что теперешняя работа не нравится Распопову, и наверное, от этого он весь ушел в прошлое. И в будущее. Это были два места, в которые он вообще любил погружаться. Настоящего он как-то не принимал. Оно его почему-то не привлекало. Казалось скучным или каким иным, но только в настоящем он чувствовал себя с недавних пор неуютно.
Да, Болдин запомнил его рассказы. Это было время, вот это было время, об этом времени можно было мечтать, да, и тогда убивали, может быть, но как, за какие идеи, в бою, в полете, на коне или иначе, как рассказывал ему дядя Александр — так он любовно окрестил Александра Ильича Распопова.
Эти рассказы были и сейчас у него в памяти, и к месту и не к месту возникали они. Да, тогда было не то, что здесь, не то, что в этом кислом городе с врагами. Тогда были враги, но это были враги! А здесь и враги-то были какие-то серые и в общем-то невражеские.
Неожиданный и прекрасный цветок жизни был подарен Владимиру Глебовичу в один из первых дней пребывания его в северной обители.
Именно — цветок жизни.
В чем же заключался этот цветок жизни?
А прежде всего в том поразительном и невиданном образе, который возник у Майкова, когда он вместе со старцем Нифонтом находился на молитве.
На ночном бдении, устроенном как бы специально для проверки и принятия в обитель молодого Майкова и для испытания в крепости в силе веры. Эта молитва устраивалась достаточно редко и только по особенным, выдающимся случаям.
В этой молитве участвовали все три старца. И старец Нифонт, и старец Петр, и старец Никодим. Старец Нифонт специально, наверное, первый раз за несколько лет перешел из своей пещеры в пещерную церковь, которая помещалась невдалеке от этой пещеры. Он дожидался там молитвы.
Позже уже Майков догадался, зачем проводились эти молитвы и последующие собеседования с ним и собрания. Позже он увидел, что они связаны как бы единой невидимой целью. Перед ним должна была пройти вся картина веры. В образах.
В разбужении замерзшей души и была основная цель этого молитвенного действа.
В разбужении души и в подарении образов, так был подарен Майкову и этот образ.
Образ, еще больше приблизивший его к вере и к старинной этой русской монастырской обители.
