А вот выплыла из мрака огромная икона, разграфленная на иконки поменьше. На каждой — своя сценка. Вот вам земля с роскошными цветами и деревьями. Вот и небо, синее-синее. Звезды. Дерево, возле него таится все тот же страшный черный змей. Тонкая его, нежная, ужасная головка скользит по дереву. Множество людей вокруг. Людей — не людей. Образов. Они стоят или же лежат на земле. Смотрят в далекое звездное небо, которое раскинулось над ними голубым шатром. Как купол, плотный и осязаемый. Майков представил сейчас себе то черное звездное небо, которое было над головой его, над церковью, над ущельем оврага и над рекой.
И это небо, и небо на иконе, мириады небес, видимые с других звезд и планет, сошлись в нем с тем розоватым светом, шедшим из глубины его души. Там — на тайной и непостижимой глубине.
И эти небеса повторяли друг друга, повторяли их и образы, которые были у него в душе и у того давнего художника, брата его по искусству и по духу, древнего жителя этого монастыря. И он повторял этого художника, и небеса, отраженные светом их сознаний, повторяли друг друга, и мириады людей также в разные времена повторяли друг друга, как мириады роящихся и множащихся отражений. И эта почти механическая игра повторений, пронизанных розовым светом, который был у всех в душе, ошеломила его.
Ему представилось единое множащееся, троящееся повторение: и множащееся, множащееся, множащееся, и связанное тем, что оно отражает. И в каждом предмете, в каждом человеке, в каждой душе — было одно, одно-единственное отражение.
Одна главная точка, в которой было все.
Такая мысль возникла в нем. Такая мысль пролетела молнией по душе его.
Пронзительная. Стройная, как стрела.
— Смотри, брат мой, сие райские чертоги, — говорил сопроводитель и экскурсовод, — а сие муки адовы, можно ли описать мучение человеков, которые продали души свои дьяволу. Остались во дьяволе, а вот змий-искуситель, пишется зеленым или черным, или же коричневым цветом с добавлением дубовой коры и растиранием, иже еси… — шептал Никодим радостно и в чем-то даже и вдохновенно!
Но Майкову уже излишен стал его напористый руководитель.
Разбушевавшееся его воображение рисовало и рисовало новые картины, подхваченные им словно не из икон, а напрямик из душ тех, кто писал эти иконы, из той единой точки, которая играла во всех отражениях Вселенной. Из того единственного, Божественного центра.
Какие то импульсы, имеющие вид совершенно абстрактный, и приходившие в его сознание в виде неясных картин, его сознание раскрашивало, одевало в одежды цвета и света и превращало в реальности, и ему все чаще казалось, что и абстрактные его импульсы, и эти реальности были такими же отражениями одного, такими же небесами и людьми, которые множились в отражениях своих и заполняли нескончаемые пространства Вселенной.
Какой-то великий и неосмысленный еще им образ рождался в нем во время смотрения икон, во время этого, вроде не канонического вовсе свечного хода.
Хода восторженного. В настроении своем празднично-бушующего. Языческого почти. Полного любви к падающим звездам, к белым всполохам берез в тишине темноты, к огромному лесному и подземному мирам и вообще мирам, расстилавшимся тут и там. Всюду во всевозможных пространствах Вселенной.
В этом ходе было что-то связанное с особенностями той древней монастырской школы, к которой примкнул по наследству Владимир Глебович.
Огромный образ рождался в нем.
Образ, как отражение этого хода, этих икон, этих глаз монашеских, образ, разбуженный, как и полагалось, наверное, с помощью всего этого механизма, всей этой обстановки, и имевшийся в глубине его души, на том древе, где росли эти априорные, эти данные ему неизвестно откуда образы.
Свечи, свечи, свечи, маленькие светляки.
Блики, блики, блики.
На иконостасах, на золоте люстр, на стенах — тусклые, как молочные пятна, в темноте, отраженные зеркалами темноты.
Круговорот свечей. Кружение, как спираль, как закручивающийся далекий звездный, чуть видный на небесах путь. Спираль, как повторение этого вечного, отраженного, звездного пути.
Свечи, свечи, свечи.
Огни. Кровавая лампада. Шепот молитвы.
И разбуженная, сияющая, дрогнувшая перед всем этим великолепием его душа.
Как свеча. Как розовый уголек.
И церковь, отражающаяся в водах. И листва, словно упавшая с неба и шелестящая у раскрытых церковных окон.
Все эти чувства — за миг, за время созерцания одной-единственной иконы, вдруг вспыхнувшей провалом на стене.
Змей уходит черным телом своим в глубину Земли. И тут же в жарко натопленных печах корчатся люди. Горят. Черти, страшные и неумолимые, делают свое дело. А выше, в наслаждении райском блаженствуют святые души — в озерах, в полях, отраженных тем же, наверное, лучом от земных полей и раев — нежатся чистые праведники. И слетают к ним херувимы и серафимы, и слетают к ним души детей, их жен и матерей, и новая, обновленная, вечная жизнь в круговороте своем кружится там в райских прекрасных кущах, в райских обителях, жизнь, так похожая на довольную и земную, так отраженная от земной.
