Отражения, отражения, отражения. И еще раз отражения плясали вокруг Майкова. То, что отражения так распространены по жизни — было поразительное для него открытие.
Мерцали они свечами, бликами, Вселенными, существами, иконами, повторяли и отражались, простыми путями строя многообразие и гармонию.
— Сие ад есть и рай. Сие муки жестокие, и херувимы воздушные, и серафимы огненные, и полк ангелов, и грешники злейшие, и праведники, и надо всем злой Змий-искуситель. — То шепот Никодима. Любит шептать Никодим.
Мир соединялся в Майкове в единое и неделимое действо.
И лики, лики на иконах.
Лик строгий и углубленный.
Сергий Радонежский.
Такие же углубленные в свечном свете.
Зосима и Савватий — чудотворцы Соловецкие. Блики образов, блики ушедших душ.
Строгие лики монахов. Не людей почти, а таких же духовных образов, таких стройных отражений. Чего-то. Чего? Попробуйте угадать. Красное блеснуло из темноты. Луч? Нет. Совсем красная кровь, жестокая икона. Почти ад. Разверзаются земли, трещинами идут, горят деревья, и мириады существ, как муравьи, гибнут в огне и водах. И молнии разрезают черное небо. Молнии и молнии. Красиво.
— Сие страшный суд. Да, приидет Страшный суд, и будет конец мира и гибель человеков. Писать нужно красным по уставу. — Опять этот чертов старец. Знаток и кудесник обрядов. Измучил. — А в глазах-то его — смотрите — отражение и вправду подлинного страха. Отражение, будто упавшее оттуда. Из тех давних и древних икон.
И образ этот полыхает и в Майкове.
Радуется душа майковская. Ближе и ближе ей делается и небольшая эта церковка, и братья-монахи мерещатся подлинно, а не лишь словесно, братьями, и даже отец Никодим. Старец и полиглот. Он также не отталкивается Майковым, он также принимается как нечто данное и неизбежное, как нечто посланное ему и нужное для того, чтобы понять: и свечи эти, и молитвы, и лампады, и, наконец, то, что же есть эта наша — вернее, уже не наша — вера?
Сладостный образ ее рождается в нем и вмещает образ этот, и эти бесчисленные отражения, привидевшиеся ему, и весь полет его души во время ночного этого бдения, и тот дорогой ему абстрактный абрис, где трижды тронулось в беге сознание его, и как бы подтвердило закон троичности.
— Троица. Подлинно троица и единство, — шепчет уже про себя Майков, убеждая себя в подлинности веры своей.
А над страшным судом, над концом света висит себе синяя лампада. Звезда. Синий свет ее и ярок, и грустен. И нет выхода из этого синего света. Сковывает. Связывает. Очерчивает безысходную свою сферу.
И плывет лампада, как далекая звезда.
Холодная и безнадежная.
И снова видит Майков белое поле и квадраты, и кубы, и рождение мира, и оживание его, и рождение гармонии и единства.
Того непостижимого единства из множества, того непостижимого единения несоединимого.
Души и тела. Тела и тел, души и душ.
Того, чего нет в реальности, но без чего отказывалась жить душа его.
И видит он жизнь, и видит уход из нее. Зримо и ясно в картинах четких и понятных ему одному. Тех, которые он не променял бы ни на одну самую прекрасную картину в мире. Странных, правдивых картинах.
Кружатся свечи, шепчет отец Никодим, старец Петр читает свою молитву. Ясно и просто.
— Я проповедую веру, — слышит Майков отдельные слова этой молитвы, — во единого Бога-отца Вседержителя, творца всего сущего Владыку и Господа, и в Сына его единородного, Господа нашего Иисуса Христа, истинного Бога, предвечное слово безначально и неизреченно способом непонятным для всякой духовной твари, от него рожденной, и в духа, истинно живого, творящего и всесвятого, единосущного. Троицу нераздельную, неизменную, простую, неделимую и несложную, вечную, бестелесную, чуждую количества и качества, равночестную, равнославную, недоступную осязанию и прикосновению, безвидную, бесконечно благую — свет всегда светлый, пресветлый и сверхсветлый, всегда пребывающую равную и одинаково всевидящую и всесовершающую силу всех разумных и духовных тварей духовно и неотделимо изменением Божественного света озаряющую.
Слышал и слышал Владимир Глебович эти поразительные и теперь особенно на место ложащиеся в душу слова.
И образ, тот образ, который он не отдал бы ни за что на свете, ни за какое наслаждение, тот образ видит он.
«Да, она есть, эта Троица. И рай, и ад есть. Все есть». — Думает он и видит неожиданно вырастающую у него в душе неколебимую жизненную опору.
И старцы смотрели с икон. И Победоносец гордо взметнул свое копье. Никола и Сергий Радонежский, и Савватий. С ликом нежным и тонким, но одаренным неистово духовной силою.
«Вот потому они были такими, потому и не было в них страха жизни и смерти, — думал Майков, — потому что они точно знали, что есть жизнь. В этом святость».
И желание бесконечно растущего совершенства вдруг захлестнуло Владимира Глебовича. Он сам показался таким убогим, таким утлым, что страх обуял его, и ему захотелось молиться, хотелось пасть на колени и читать вслед за старцем. Читать эти тексты до седьмого пота.
Поразительное ощущение единства и радости стало охватывать его по мере продолжения свечной молитвы.
Все молились.
