Мертвецы, выпавшие из гробов и лежащие друг на друге, мертвецы, которым было уже по нескольку сот лет, были словно живые. Ни признака тления не было на их телах и лицах. Владимир Глебович притронулся к руке одного из них — старика с большой, пышной, неувядающей бородой. Рука его была холодна как лед. Он отдернул свою руку.
Раздался тихий смех.
Майков оторвал свой взгляд от неживых этих тел.
Неожиданное зрелище предстало перед ним.
Ушедшие несколько вперед Никодим и Петр сейчас возвращались и выходили из-за гробов. Под руку они вели третьего старца — старца Нифонта. Того известнейшего старца, чья келья была рядом с майковской, и который подавал надежды на глубочайшие проникновения и откровения, и познания веры, а также в посмертном своем будущем на воскресение, как подавал такие надежды, впрочем, каждый старец, подобный по житию своему Нифонту.
Нифонт был поразителен. Это был иссохший, высокий и совсем не сгорбленный старик, одетый в черную, рваную и не стиранную, видимо, много лет рясу. На груди его болтался огромный медный крест.
Он был бос. Волосы его были лохматы, и борода росла, как у китайца — тонкими прядями, которые, словно косицы, падали ему на грудь. В руках он держал книжицу, в которую и сейчас слепо всматривался своими маленькими, пронзительными и голодными до света глазами. Руки его были огромны, как лапы, и имели тонкие, бледные пальцы. Он жмурился, привыкая к красноватому, специально для него сделанному, противному красноватостью своей свету.
Он крестился на лампы, делая тот отгоняющий жест, который словно отгонял нечистую силу. Он не мог уже держаться на ногах, и старцы его с трудом поддерживали. Раньше это, наверное, был очень сильный и могучий человек. Благодаря силе своей он так долго тут и держался.
Отстраняя от себя свет, он подошел к покойникам и погладил одного из них — молодого, с нежным лицом и светлыми волосами — по этим волосам.
От этого жеста Майкова чуть не вытошнило.
Он стоял, взявшись руками своими за голову и сдавив ими виски. Голова страшно болела. Но это была та мгновенная боль, которую он знал, и которая должна была пройти вот-вот.
— Все они восстанут, — сказал Нифонт, указывая на мертвецов. Все до единого. И готовым нужно быть всякий час, всякое мгновение. Понимаете речи мои? — обратился он к старцам, не замечая Майкова.
— Да, отец, — ответили они оба в один голос.
— Страшные настанут времена, ибо писано в книгах, что «близко Второе пришествие, близко и неотвратимо, и судимы будем по делам нашим». Верно сказано.
Старец слепо шарил по телам. «Милые, милые вы мои», — говорил он про тела, как про живых.
— Милые, воистину милые. Знаю я вас всех. И в страшную минуту не оставлю вас.
Он полез в карман рясы и достал оттуда круглые очки на резинке, с трудом натянул их на нос. И тут будто впервые увидел Майкова.
— Что, отрок? — сказал он, — будет второе пришествие? А? Скоро? Не слышу.
— Будет, — сказал Майков, потупя голову, — убежден — будет.
— А почему будет? Как думаешь? Какой тому закон?
— Потому как будет новая жизнь, невиданная жизнь, — сказал Майков. — Такая жизнь, перед которой вся наша жизнь покажется пустяком. И будет жизнь вечная, и возможно это, — Майков хотел рассказать о тайных своих мыслях, о вечных существах, но не стал.
— А благо ли вечность?
— Не знаю, святой отец.
— Искренне говоришь. Люблю тебя, — сказал старец. — Правду мне о тебе говорил Петр. Истинную правду. Отрок. Трудно тебе, отрок?
— Очень трудно.
— Почему? Сомневаешься в вере?
— Нет, я верую, — сказал Майков твердо. — Но мне трудно, душе моей тесно, — сознался он в нахлынувшем откровении. Странная и прекрасная свобода напала на него при встрече с Нифонтом. — Я боюсь себя, отец, боюсь того, что не знаю себя, и пришел я сюда для ответов, для знания себя.
— Хорошо говоришь, юноша. А как думаешь — восстанут мертвые в этом виде своем? В виде жалком и растленном? А!? Не слышу!
— Не думаю, что они так восстанут, — сказал Майков. — Нет, я так не думаю, — подтвердил он, как бы отделываясь от сомнения. — Я думаю, что это будет совсем другое восстание, чем то, что мы представляем себе и чем вы себе представляете, я думаю, что оно непредставимо нам, и лишь после смерти оно будет представимо.
— Умен ты, юноша, сердцем. Не ожидал. Не ожидал. Хотел учить тебя, а ты сам можешь учить.
Старцы стояли, ошеломленные оборотом дела.
Нифонт подался вперед.
Он погладил Майкова по волосам. И жест этот напоминал тот, которым он гладил покойника. Грани тут уже, наверное, не было для него.
Старик сел на скамью. Майков стоял перед ним. Неизмеримо важный, необъяснимый контакт установился между этими людьми.
