Стоя на коленях, он также старался подхватывать слова, слышимые им от старца Петра. И в том, что он бездумно, экстазно подхватывал их, покоряясь воле старца, была особая подчинительная прелесть.
Неожиданно раскрылись царские врата, обнажив убранство алтаря, и монахи тонкой цепочкой стали входить во врата и исчезать там. Настала очередь Майкова. Он поднялся со свечой, как и все, пошел за врата.
Вот пахнуло холодом, и он в полнейшей тьме почувствовал, что прямо перед ним есть еще нечто более темное и глубокое.
Пахнуло сыростью, вспыхнула свеча и осветила низкую, узкую дверь в стене. В нее уходили монахи.
Майков вошел в дверь. Она вела в один из тех нескончаемых подземных коридоров, которые пронизали подземные дебри и уходили, как говорили старожилы, на многие километры вдаль, под леса и холмы, чтобы закончиться пустующими уже ныне кельями или церквами с небогатым подземным убранством.
Коридор стал расширяться. Он под малым наклоном стекал вниз. Нужно было идти осторожно, чтобы не поскользнуться. Кое-где капала вода, но вообще-то было поразительно сухо.
Они шли все дальше и дальше по коридору. Свечные пламена метались, поддуваемые теплым подземным ветром. Спиралью шли они вглубь, туда, куда увлекал их за собой ход. Стены были белые. На стенах были прилеплены свечи. Иногда в стене было видно квадратное тело плиты и на плите надпись: инок Матфей, инок Иоанн, инок Савва и так далее. Недвижимые, запечатанные, лежали иноки в глубине земной тверди. И ни во́ды, ни какое иное тление не могли нарушить их покоя.
— Великая радость в такой смерти. — Это снова голос Никодима. — Великая и неизреченная радость. Тела тут нетленны и таковы, что после ста лет погребения и не скажете, что перед вами мертвец. Как живые.
Сухостью веяло из коридоров. Иногда они скрещивались, и в бок уходил какой-то узенький и тайный ход. Вот еще один поодаль. И еще, и еще. Слышен шум.
Коридор расширился и оборвался. Потолка над ними уже, казалось, не было, вместо потолка чувствовалось объемное пустое пространство. Свечи сгрудились тут. Иногда пламя их выхватывало из тьмы стены, и Майков с трудом различал округлый, вытянутый вверх объем подземной церкви, той знаменитой пещерной церкви, о которой он слышал и до приезда своего сюда.
В ней не было особенных украшений. Лишь несколько особо почитаемых икон висели тут, и лампады тлели в вязкой, тягучей темноте.
Словно наземная церковь опрокинулась в подземелье и создала тут свою копию.
Отражение.
Монахи шли, как это было видно по пламени, снова по кругу, и эта бесконечная круговерть заставляла сосредоточиться на чем-то едином, на единой, главной истине. От душного подземного воздуха у Майкова кружилась голова.
Вдруг весь путь его представился ему. Вся прежняя жизнь его. И то, что он тут, и то, что он будет тут всегда — теперь он в этом не сомневался — показалось ему предрешенной закономерностью.
И он не видел никаких поступков своих, да особенных поступков у него, кроме этого решающего — монастырского, и не было. Он не видел ни встреч своих, ни расставаний, ни боли своей, ни радости, он не видел жизни своей, он только теперь видел, что вся жизнь его была поворотами его Я, его сознания, которое, поворачиваясь, по-иному преломляло в себе тот дальний, глубинный свет, и от того, что он преломлялся по-иному, и жизнь казалась иной. Новой. Сама же жизнь, словно за непреодолимой, тончайшей пленкой, не давала прикоснуться к себе и, как неколышимый образ стояла где-то поодаль, где-то рядом и не подпускала к себе. Лишь игра сознания отражалась от нее и радовала майковскую тревожную, как весенняя птица, душу.
Мир все более углублялся для него, выделяя такие потайные свои закоулки, которых он и представить себе не мог.
Он понял, что что-то могучее и властное ведет его по тому пути, по которому он шел, и что есть в нем невидимая им пока закономерность. Линия жизни.
Как звезды на небе, кружились свечи, отражая их. Завораживали. Притягивали. Тревожили душу.
Томительной и сладостной тревогой, предвкушающей истину. Окончательную, открытую только душе истину.
Владимир Глебович почувствовал то спокойствие духа, которое предшествовало в нем всякий раз какому-либо важному и решительному событию.
Он чувствовал, что та молитва, которой отдавались монахи, не была главной тут, что должно было случиться что-то еще.
Так оно и произошло.
В каменной стене открылась дубовая дверца, и старец Никодим и старец Петр увлекли в нее нашего героя.
Проход был узок и длинен. Он извивался, как червь.
Наконец и он закончился.
Открылась кубическая комната. Большая. Каждая грань ее была равна метрам десяти. Фактически — зал. Размеры были хорошо видны, ибо комната, на удивление Майкову, была освещена красноватым электрическим светом, идущим из множества ламп, расположенных на полу. В центре комнаты, на белокаменном массивном постаменте стояли гробы. Множество гробов. Нижние уже истлели, и из них виднелись руки и ноги мертвецов. Стоящие на них штабелями другие гробы были целы.
