— Так прямо и отец Ефрем Сирин глаголет, что не могут восстать мертвые в прежнем их виде. Святые слова. Я так же думаю, как и ты, — сказал старец. — И будет новый град, новое небо и новая земля. А град будет — чистое золото — так сказано в книгах. Будет новая жизнь. Для новой жизни мы и живем. Вы живете, — поправился старец. — Не могу я для нее жить, потому в этом мое горе, не могу, и грех в том мой, великий грех, потому как не мог, не могу примирить, — сказал он вдруг, словно осекшись и не объяснив, что он не может примирить. — Только там, только там, — он махнул куда-то вниз рукой, — спасение мое. Истинно там. Там и встретимся, и там поговорим, — сказал он Майкову, — истинно поговорим, и ни одного умысла своего не скроем, потому как скрывать будет некуда и незачем.
— Где там? — спросил Владимир Глебович.
— Там, где они, — он указал на мертвецов. — Видишь, лежат, как живые. И страх в этом. Что если и вправду там, на том свете, не умрем? А? Что если там такая вот жизнь? Кто ответит на этот вопрос мне? Тебе? Кто? Никто же не может ответить!
— Так вы думаете, — сказал Майков, — что не может быть в жизни Бога, и частицы его не может быть малой, хоть капельки? — Он спрашивал с надеждой.
— Жизнь — это дьявол, жизнь — это Антихрист, жизнь, молодой человек, — это искушение. Вы молоды, вы подлинно молоды, и этого вы по молодости своей знать не можете. Вы не умирали?
— Я умирал, — сказал Майков. — С этого все и началось.
— Все равно, вы не можете понять. Потому что понимание это дается с годами и с разумом, с сердечным разумом. Допустите вы вечность, бесконечность, допускаете?
— Не только допускаю, но жизни без этого не принимаю. Жизнь без этого — картинка без души, без зерна, без благого начала.
— Вот видите. И тут-то в вас раскол, да вы садитесь, — сказал старец, говоря Майкову то «ты», то «вы», — садитесь, так-то оно лучше, да сюда, сюда, вот на это, — он с неожиданною силою пододвинул крышку упавшего гроба, — эта еще крепка, это дуб, на эту ничего, не бойтесь вы, это же трупы всего лишь. Просто земля, молекулы, вот ведь как, — тайная усмешка показалась в глазах его. — Вы думаете, мы не знаем про молекулы? Еще как знаем! Только не принимаю я молекул. Пустое это. Это частица жизни — это не вся жизнь, вот ведь как, но тайна сия, как говорится, велика есть, не будем ворошить без нужды. Так о чем мы, о двойственности, вы предложили вечность. Так. И для чего же вы будете жить вечно? Ась?! Для чего?!
— Для нее, для вечности.
— Именно. Раз для нее, так вся ваша жизнь перед ней — ничтожество, вся она должна быть ей в жертву принесена. Так?
— Так.
— Так и цель ее, вашей жизни, может тогда оказаться в чем-то служебном, может, вечность вас проверяет на прочность или на веру вашу, или на добро и зло? Может, это главное? А? Именно эта, эта крошечная цель, а те цели, которые главными мы считаем, там наслаждение, там радость, там строительство и любовь, да, и любовь, все эти цели окажутся лишь манками, лишь приманками для того, чтобы вы для этой вечности самую, на ваш просвещенный взгляд, незначительую работу сделали, выбрали добро или зло, или душу свою проверили, или еще какой-нибудь пустячок! Как насчет этого?
— Я думал об этом. Когда думаешь так, то жить страшно. Нет исхода. Нет и жизни. Есть же обман.
— Именно, обман и сон. И все. Вот что перед вечностью есть ваша жизнь.
Майков, слушая слова эти, невольно представил себе эту жизнь, которая закрыта от него легкой таинственной пеленой, и до истинного значения которой ему рукой подать, только дотронуться, но вот как бы дотронуться. Истина поманила его. И, поманив, бросила на полпути. И одинокое щемящее чувство парализовало его душу.
— А может, все это еще и не так?
— А ежели не так, то Бога-то и нет, — сказал старец Нифонт твердо. — Нет — и пустота вместо твоего Бога. — Злость неожиданная и видная прозвучала в этих откровенных словах.
— Так, значит, жизнь — проверка? Простая и понятная проверка выбором? — спросил Майков.
— Только так. А если не так, то и там ничего нет, — сказал Нифонт. — Потому я так и живу. Так ради той жизни, теперь понял. Потому что хочу я этот единственный вопрос решить.
Теперь Майков понял. Он понял, что этот старик своим самоубийственным углублением чем-то очень близок ему. Прежде всего тем, что его Я стремилось разрушить тело, в котором оно было, разрушить, разбив на мириады летящих кусочков, как картину, которую он так часто видел. Картина неожиданно превратилась в реальность.
И хочет оно, это Я, остаться в одиночестве хотя бы на мгновение и тут, и там, в вечности, и понять, наконец, есть ли эта вечность, есть ли это нечто, этот ад или этот рай, ради которого подлинно стоит жить. Понять и победить себя, и сказать другим людям уже достоверно — да, есть, или нет — нету.
В этом был планируемый подвиг старца Нифонта.
В этом была цель его схимы.
