В этом должно было состояться чудо, которого от него ждали. Чудо бессмертия при жизни. Хотя многие люди тут думали, что Нифонт воскреснет. Но Нифонт и не думал воскресать, он думал сделать большее, он думал при жизни, еще при жизни, увидеть эту вечность и бессмертие!
И еще Майков понял, что тут, в этой вере, стоит ему во что-то не поверить, хотя бы в вечность или в вечную жизнь, или в ад с раем — так и не будет веры. Вынь из-под нее этот камень, и вся она неожиданно порушится.
Видно было Майкову, что старец-схимник сомневается и хочет поделиться с ним своими сомнениями. Очевидно, схима и привела его к этому сомнению.
— Как ты думаешь, в чем же есть истина? — спросил старец.
— Истина есть в том, — ответил Майков, — что есть сейчас в моей душе и душе вашей. Потому что, если мы углубимся в душу до тех глубин, которые есть в ней, мы увидим одно, и это одно — Истина.
— Согласен с тобою. — сказал старец. — Не будет там, в глубине этой, ничего личного, ничего твоего или моего, а все будет общее, каждая мысль, каждая радость и каждая печаль. Правда же там будет единая. Так почему же почти все люди не смотрят туда? Почему не видят главного?
— Потому что не могут или не хотят, или не знают, или считают, что не нужно им туда смотреть.
— Так-так… «Талифа куми», — сказал вдруг старец. — Талифа куми, талифа куми, — повторял он, сосредоточиваясь на этих словах. «И восстань, девица». Сказал Он, Единственный, ей, уже мертвой, уже безвозвратно лежащей во гробу и окруженной цветами: «Восстань из гроба, и восста девица — талифа куми». И родители ее упали на колени, и задрожала нежная звезда в небесах. Веришь в это?
— Верю, — сказал Майков. Верю в возможное воскресение из мертвых. Мне бы вообще, святой отец, хотелось бы поделиться с вами некоторыми соображениями. Потому что я чувствую, что если не с вами, то с кем мне еще поделиться. Мне бы хотелось поделиться с вами образами своими, как частицами Истины.
Временами мне, святой отец, кажется, что вообще все мыслимое, то есть все, что ты ни думаешь, в принципе возможно. И все подуманное или пришедшее в ваше или в мое Я есть именно возможность. Есть одновременно и условие, при котором эта возможность может исполниться. «Талифа куми, талифа куми», — повторил он древние еврейские слова. Как завороженный, вслушиваясь в них. — Он, Бог наш, также понимал это. Он понимал, но не мог сказать, не говорил, сохраняя это в тайне, может, избранным-то говорил, а всем-то не говорил, потому что в таком знании и в такой вере есть ужас. Всего не должен знать человек. И вижу я иногда, — продолжил Майков, — белое поле, и подернулось белое поле и проросло жизнью. Людьми, мирами, Вселенными. Сама же Вселенная перед возможностью такого творчества кажется мне чем-то крохотным, ничтожным.
— И немыслимое возможно, — добавил схимник, — ведь мыслимое уже ограничено.
— Так что Воскресение из мертвых — это ерунда, это, милый мой отец, и не Чудо даже, так, малая толика. В жизни же большие чудеса ежесекундно случаются. — Майков хотел было привести пример, но посмотрел на строгие лица старцев и остановился.
Схимник также делал предупреждающее движение рукой.
— В Него веришь?
— Верю.
— То, что Он был, веришь?
— Верю. Что был, и что ходил по Земле, и что был Богом — верю, потому что не было второй такой личности, которая так глубоко и истово заглянула в себя самое. Не было человека такой чистоты. Такой ясности. И от чистоты — он Бог. Он светился чистотой. Он просто пошел в себя самого далеко, очень далеко. И этим отделился от всех других людей. Он в себе увидел возможности всего. Всего мыслимого. Возможности. В этом его отличие от других людей.
Весь мир в то мгновение сошелся в нем, как будто лучи, отраженные от множества зеркал, сошлись на нем. И был он Бог, я так предполагаю, — сказал неожиданно и для самого себя Майков, — что фактически каждый человек может быть… — он не договорил.
— Молчи, сын мой, — прервал его старец, — прошу же тебя, молчи. Вот он был, вот пришел, и был он человек?
— Да, человек, — сказал Майков.
— И Бог?
— И Бог.
— Значит, было в нем и божеское, и человеческое. Такое сочетание. Думал ли ты над этим?
— Да, думал. Было.
— Так это значит, что есть в нем, в этом божеском и человеческом, пусть тоненькая, но связь, значит, есть?
— Да, есть искра божия и в нас, — сказал Майков, — обязательно есть, и живы мы тем, что есть она.
— И не казалось тебе это страшно? — спросил старец. — Мысль об этом не казалась ли кощунственной? Не казалось ли, в той скромной нити, в том тихом соединении и в неотвержении человека есть уже безверие или гигантские возможности для развития безверия? Для какого-то нового, совершенно невиданного, не использованного еще никем развития?
