— Казалось, — прошептал Майков. — Тут было мое главное сомнение, мне часто казалось, что христианство — это уже большой шаг к атеизму. В Богочеловеке и Бог и Человек рядом уживаются. Грань же между ними шатка. Совершает он чудо — Он Бог. Говорит простые слова — уже Человек, и вот именно эта тонкая, решительная ниточка, которая идет от одного к другому, эта именно ниточка, потяни за нее, и весь храм рассыпаться может… Как он говорил о храме старой веры, который он пришел разрушить, так и в его храме есть секрет. Точка. Ударь в точку, и родится новый храм. Из россыпи прежнего соберется. (Говоря так, Майков представил рождение своей картины. Это был другой взгляд на эту же магическую точку.)
— Так, — тихо сказал старец. — Ты думал. И веришь. Это так. (И будет град чистое золото, — сказал он уже нечто свое сокровенное, перевод которого неизвестен.) И что же, нет возможности, нет пути?
— Путь есть, — сказал Майков, — и он в едином.
— В чем же?
— В вере. Потому что без веры не может быть ни человека, ни счастья, ни будущего, а — главное — не может быть без нее мирового единства.
— А ты уже и о мировом единстве задумался?
— А как же без него? И на земле оно будет, обязательно будет и там, в небе, — Майков указал на каменные потолки гробницы.
— А как же ниточка, как же она, неслышная и невидная, соединяющая Бога и Человека, куда же от нее деваться, куда же от нее быть? Можно ли избежать этого соединения. Или же нет? И нужно ли? Как же атеизм? Ты же сказал, что Христос — уже шаг на пути к атеизму, то есть к безверию.
— Я не сказал, что к безверию, — сказал Майков. — Я сказал, что к атеизму. А вы знаете, отец святой, — зашептал он уже совершенно тихо, — что и атеизма-то никакого нет! Иллюзия все этот ваш атеизм. — Он так и сказал: «ваш атеизм». — И знаете отчего?
— Нет, не знаю, — усмехнулся схимник. — Говори.
— А потому что и сам ваш атеизм, то есть не ваш…
— Ну-ну, понятно.
— Не ваш, а вообще атеизм — это же тоже вера.
— Как вера? — спросил старец.
— А вот так. Вера в то, что нет Его. Атеизм — это также создание, это также некий обман. Некий, если хотите, антипод. (Майков забыл, что не все еще знают антиподы). А за ним же скрывается нечто абсолютно иное, чем мы предполагаем. Мы верим, что Он есть, и мы верим, что Его (Бога) нет, и в том, и в другом случае доказать-то мы ничего не способны. Говорят, наука не нашла Бога, нет, не нашла, но если та же наука приняла бесконечность и вечность, если над нами бездны путей звездных, то науке-то придется для поисков Бога всю бесконечность-то обшарить. Поискать всюду, а не в одной частице или на одной планете. Только тогда и можно доказать, что его нет. Потому что если раньше думали, что Бог вне нас, то сейчас уже не думают, что есть он на тучке или где-то еще в дальних краях, тут механизмы-то уже посложнее подозреваются. Так что и атеисты верят. Они не могут не верить, как только они перестанут верить, так они перестанут быть и атеистами. (Ведь не могут же они обойти бесконечность?) Они лишатся своего мировоззрения.
— Интересно, — сказал схимник, — интересно вы изволите говорить.
Старец сказал Майкову «вы», и в этом «вы» почувствовалась некая разделяющая их черта, словно бы Майков залез туда, куда не следует ему залезать, и в опровержениях своих атеизма затронул не атеизм даже, а самое веру. Но это так — скользнуло и пропало. Снова установилась беседа.
— Так что вы полагаете, что есть тут угроза, в единении Бога и Человека?
— Да вы и сами понимаете, что тут не столько угроза, сколько пути для дальнейшего развития веры, именно открытые пути. Пути для некоего великого синтеза.
— А ты думаешь, что он может свершиться?
— А почему бы и нет. Может быть…
Произнося эти слова, Майков представил весь мир, словно пронизанный верой, как пронизал свет его абстрактные картины, и бессмысленный мир становился со смыслом, а бессмысленные картины становились реальностью. Вера, словно некий невидимый стержень, лепилась ко всему, даже к безверию. Безверие оборачивалось антиподом своим — верой. И тут было какое-то страшное, непостижимое единство. Единая точка. Этот образ и помог Майкову ответить старцу на вопрос о единстве. Именно какое-то полное, невиданное единство мира подозревалось Майковым. И в этом новом единстве были возможности продолжения веры. Так думалось ему.
— Бессмертный отнесен к смертным, — сказал схимник. — Так-так. Ходим мы с тобой, юноша, по самой-самой грани, ходим и не боимся сорваться. Ну, даст Бог, не сорвемся.
Майков чувствовал, что и весь их разговор завязался теперь в единый, страшный, неразрешимый ни для него, ни для старца клубок. И связала-то его в этот клубок сама вера.
— А как ты думаешь, — спросил старец. — Бог далеко? Далеко ли? Далеко ли он есть? Близко ли?
