— Я думаю, что он совершенно рядом. — сказал Майков, — я думаю иногда, что стоит протянуть до него руку, как он будет тут как тут. И в теплоте нашей церкви он рядом, и в душе нашей он совершенно рядом, в том-то и дело, что — рядом, и достать его душой совершенно не трудно, и путь до него и страшно долог, и мгновенен одновременно. И сила наша, то есть православная сила в том и есть, что мы верим в себя настолько, что и до Бога достать нам пара пустяков. Есть в нас возможность такого контакта.
— Я так же считаю, — сказал старец. — Но нельзя мерить путь до Него расстоянием, можно мерить только духовное духовным же. Лишь временем души. И нельзя думать, что Он непостижимо далеко. В таком рассуждении — смерть.
— А они там, в западной церкви, именно и думают, что Он бесконечно далеко, — сказал вдруг Майков, — и что между нами бездна. Потому что, по их мнению, бездна между человеком и Им, — так и не достают они до Бога.
— Согласен с тобой, — глаза схимника заблистали, — нет там подлинной веры, нет там единства с Богом, далеки они от Него, а мы даже в атеизме нашем и то ближе, — завершил он поразительным заключением посылку Майкова о далекости от Бога католической церкви.
— И еще, старец мой, — сказал Майков, — тебе не казалось, что из-за того, что для них Бог далек, прямо недостижим и страшен, а для нас близок, то из-за этого такая чудовищная разница произошла между Западом и Востоком? Простая разница в духовном расстоянии, и какой эффект! Какой поразительный эффект! Какое иное создание мира, какие иные принципы, какие разногласия. И все от такого простого и простейшего принципа! Это какая-то новая сфера законов. Новые принципы мирового созидания. Вернее, старые. Но. Но только-только трогающие разум. Истина эта давно есть, а проходит она в сознание только что. Шагнул Он (Бог) чуть подальше, отдалился, и на тебе — один мир, приблизился — вот вам и другой мир. Простота простейшая. В принципе простота, и результат сложнейший и запутаннейший. Развитой. Такой простотой он может и миром управлять! Что просто на одном конце мироздания, то совершенно сложно на другом. И из простоты рождаются великие проблемы, из нее рождаются великие загадки, великие запутанности, именно запутанности, а распутаешь, — может, и жить незачем станет?! Не будет загадки — и жизни не будет, без тайны, то есть. Тайна нас и жить заставляет.
Отражаясь и отражаясь от себя самого, разговор этот уходил на новые и новые витки, углубляясь в поразительные и для старца, и для Майкова сюжеты. Майков видел, что со старцем ему свободно, что ему легко, что они кружатся в едином круге сознания.
И старец был рад Майкову.
И Майков был рад старцу.
Они словно два таинственных зеркала играли одним, упавшим на них лучом.
Отражения, отражения.
Отражения.
Гробы тихо мерцали в красноватом свете.
Царили красота и подземная задумчивость.
Та поразительная задумчивость, которая наводит на глубокие мысли спокойные умы.
И от Бога они возвращались к миру и от мира — к Богу.
И была между миром и Богом та тоненькая ниточка, которую они и хотели и одновременно боялись порвать.
А без ниточки никуда не денешься.
Есть она в душе. И все тут. Никуда от нее не скроешься. Как явная часть мира она есть и просматривается. И оба, и молодой и старый, томительно понимали это и не могли понять, почему это так, а не иначе.
Было борение.
Мир кружился перед ними, как некий волшебный кристалл (это лишь сравнение), бросая и бросая во все стороны лучи свои, и они своими сознаниями подхватывали эти лучи.
И рос в них обоих какой-то новый, неведомый им мир. И оба, в особенности старец, боялись признаться в этом. Страшно было схимнику, но не мог он отказаться от этого нового созерцания. И хотел бы, да не мог. Что-то сильное влекло его туда.
Для Майкова же разговор этот был поразителен неожиданными поворотами веры.
— Малейшее движение в Боге, — сказал старец, — отзывается в нас и не так прямо, и не так просто. Он-то прост и бесхитростен, мы же сложны и хитростны и простоту Его искажаем в себе. В том беда наша. И нужно нам быть простыми и бесхитростными, как он учил нас, такими, как дети, как птицы.
Во время всего разговора старцы Петр и Никодим стояли рядом, совершенно замерев и боясь вмешаться.
Удивление застыло на их лицах.
Чего-чего, а этого поворота они не ожидали.
Но, как говорится, — на все воля Божия. В том числе и на этот разговор. Может, он именно в Божественном смысле и был полезен.
В процессе складывания того образа, при котором простое Божественное переходило в сложное человеческое, в этом процессе у Майкова родился и иной образ, который достоин упоминания и который положил начало некоему новому пониманию мира у Владимира Глебовича.
Этот образ родился также в виде абстрактной картины.
Нужно отметить, что абстрактные картины, как вы уже, наверное, поняли, вновь стали интересовать нашего героя.
Новая картина заключалась в том, что несколько мощных пластов света — белый, зеленый, желтый — смешались. Из смешения их родился портрет Кати. Состоящий, как водится, из кубических и треугольных образований.
