Потоки света как бы родили всю сложность мира, превратившись в нечто, совершенно непохожее на себя самое, в некий антипод.
Скачок.
Обычный скачок при творчестве мира.
Майков присутствовал как бы при соприкосновении нескольких миров (потоков света). Рождался третий мир. Мир образа. Мир картины. Мир другой. Мир-скачок. Малейшее изменение в потоках света привело бы к рождению совершенно иной картины.
Абстрактные видения возбуждались в Майкове совершенно разными причинами, но они были в принципе одинаковы и достаточно просты. И как бы ни отличались причины — видения сводились к некоему общему знаменателю, гораздо более простому, нежели сама причина. Словно причина была уже следствия.
И вот при образе этой картины выплыл некоторый вопрос.
— А как ты думаешь, — сказал Нифонт, — ты как полагаешь, вот то, что мы сейчас говорим — это воля Его, Бога, или Дьявола?
Майков смешался. Вопрос о дьяволе смутил его на некоторое время.
— Я думаю, что Бога, — ответил он. — Все дело Бога. Но только дело-то в том, что как бы близко ни был Бог, как бы просты ни были слова Его и веления, они тут, в миру, приобретают совершенно иной вид. Таким образом, мы и подчиняемся Ему, и делаем свое, то есть совершенно личное, а в том-то и суть ниточки — той, которая связывает человека и Бога, что ниточка-то связывает, а человек как бы и независим от нее. Вот ведь в чем дело. Мы едины и разны. Тут другие зависимости, — сказал Майков неожиданно вырвавшееся научное слово.
Но оно не смутило старца.
— Мудро, мудро, — сказал Нифонт. — И сам дошел до сего?
— Сам.
— Так-так, — забормотал старец. — Будет мне над чем молиться. И за тебя буду молиться, именно за тебя, потому что душа твоя — в постоянных испытаниях. В постоянной борьбе и боли, — понял старец. — Покой для нее не длителен. А короток. Так ты полагаешь, что и едины мы с Ним, и пропасть между нами?
— И едины, и пропасть. Вот тут подлинное чудо. Именно подлинное.
Все рядом.
И Бог, и Человек.
Едины.
Но.
Пропасть между ними.
— Тут мы с вами на какие-то новые материи выходим. На новые непостижимости.
— Именно — непостижимости. И никакой наукой их не охватишь, только работой сознания. Не ответив на эти вопросы, не ответишь на тот вопрос — для чего же живем. Где основу для жизни взять. Есть в жизни тайная, страшная, непостижимая сторона. Она не меньше стороны постижимой. Явной. Вот какие главные вопросы-то меня сюда и привели, отец Нифонт.
Владимир Глебович говорил это, не отдавая отчета, как он говорит, и ум, и душа слились в нем, и он испытал то новое состояние слитности души и ума, которое с этого момента стало для него привычным и желанным.
Радостное открытие.
По-новому двинулось его сознание.
Толчок этому — обитель. Новый мир обители. Новый мир старого Бога.
Хотя, кто же может ответить на вопрос, не было бы того же в Майкове, если бы и не был он в монастыре, а был бы у себя дома, на даче или в иных весях?
Может, всюду бы достало его это новое единство ума и не ума!?
Наверное, всюду, а может, и нет. Свечи и молитва, и гробы, и вопросы старца тронули его Я, подвигнули его на прозрение.
Мир все время менялся в нем. Многоликая истина обращалась в разных пластах его Я. По-разному.
Мир отражался, перестраивался, развивался прямо у него на глазах. Он же боялся не успеть за ним и все гнал и гнал свое Я, свою душу и сердце, свой ум в поспевании за движением этого странного, все более и более удивительного для него, жестокого и до боли милосердного мира.
Воцарилась темная, тягучая тишина, старец, поддерживаемый старцами, встал и молча подошел к Майкову. Тот также встал. Старец обнял его и поцеловал.
Темная, тягучая тишина.
Сухо было в сем подземелье. Сухо. Томительно.
Темные коридоры змеились под холмами и свечи горели, как звезды в подземной темноте.
И за каждой свечой был человек.
И они были как звезды, упавшие под землю.
И не было разницы между звездой небесной и подземной.
Не было тут размера или количества. Все, упавшее в душу, было равным.
После подземной встречи с Нифонтом Майков написал в монастыре свою первую картину.
Это была удивительная картина. Это был портрет, нет, вернее — икона Нифонта. Его лик.
Была она написана по настоянию старца Никодима и по твердому монастырскому иконописному уставу.
И ковчег был черен, и белы дали. Глаза коричневы и глубоки, и страшны глубиной своей. Все было по Уставу. Но сквозь устав глядела такая новость, такая живописность, такая мировая глубина и непознанность, такая разрушительная сила глаз, что становилось страшно.
Соткан был старец Нифонт из множества летящих частиц.
Белых, голубых и синих, и было в нем единство, и была радость, и была скорбь.
И был он уставен.
И придираться было не к чему. Но такая новость глядела тут сквозь древность, такая непостижимость нового бытия, неразрывно связанного с этой самой уставной древностью, что иным становилось страшно, и они крестились, глядя на святого, словно отгоняя нечистого.
Но старец был доволен.
Он решил открыть монастырскую мастерскую, которая зачахла по смерти ее бывшего руководителя.
Все поняли, что приютили в Майкове необыкновенного человека.
