Тогда Болдин ужаснулся этим словам. «Тогда никто так не смел говорить, и думать даже не смел, тот, кто знал, может быть, кто не знал, тот мог думать, но кто знал — не смел, это сейчас смели, но что толку лягать мертвого, а лягая мертвого, они лягают и себя, — с усмешкой подумал Болдин, — именно себя, — потому что он — это мы, это каждый из нас», — он даже обрадовался удачно найденному сравнению. Ему даже на мгновение показалось, что он нашел в этой путанице жизни то, что искал, но это только показалось на мгновение, и не больше, на самом деле до этого было еще далеко, очень и очень далеко. Но тогда, тогда, может быть, тогда он, Распопов предчувствовал то, что переживал сейчас с опозданием Болдин, что он пропускал сейчас через себя, «а может быть, он, попав тогда в это колесо жизни, в эту оборачиваемость страшного какого-то жизненного закона, может быть, он и стал задавать эти вопросы, да, наверное, так и было, он был, как ты сейчас, — думал про себя Болдин, — именно, как ты, так, как все повторяется, как все повторяется в одном человеке и во множестве людей».
Огромное зеркало почудилось Болдину. Смотришь в него, и все-таки мысли твои — там, и ты стоишь, как голый. — Болдин быстро отогнал от себя усилием воли ненужный образ. И, отогнав, стал слушать прошлое, которое вдруг обернулось настоящим.
«Так вот, — продолжал Распопов, — попаданию Его в нашу тюрьму предшествовали некоторые обстоятельства. О них скажу коротко. После экспроприации Тифлисского банка, когда удалось захватить более трехсот тысяч золотых рублей, и этой экспроприацией, как вы знаете, руководил Камо, но под руководством Его». — Он даже в этом личном разговоре не называл его по имени, но так произносил «Его», что невольно виделось, что он это имя произносит с большой буквы.
«Он руководил тогда Камо, но этого никто не знал. Он и сам не любит, когда об этом вспоминают, тем более, что Камо — человек героический, четыре раза к смерти приговоренный, а он так, он, по секрету скажу тебе, — трус, и он отсиживался в подвале, когда они брали эскорт с деньгами, но считается, что руководил именно Он, и именно Он приказал забросать эскорт гранатами, тогда их бросили до пятидесяти, я там был, — сказал Александр Ильич, — я там был в числе резерва, мне эта операция не нравилась с самого начала, тем более, что она была запрещена ЦК, но Он настоял, он ее провел как бы тайно, но конечно, кое-кто знал, и деньгами все равно воспользовались вопреки решению. Тогда столько народу ухлопали неповинного», — говорил Распопов полунамеками.
«Так вот», — продолжал тогда, в далекие, истлевшие уже годы, когда и правда, и истина были несколько иными, нежели теперь, и отчего нельзя было говорить некоторых вещей и можно было говорить иные вещи, продолжал незабвенной памяти учитель его Александр Ильич, уже тогда в давние давности нечто предчувствующий и старающийся предчувствуемое довести до своего не очень тогда еще понятливого ученика (это Болдин сейчас понял, что тогда он не очень еще дозрел до распоповых речей). Кстати, у Распопова и фамилия какая-то странная, вы заметили, наверное, какая-то поповская или семинарская, он, кстати, и в семинарии был, но, согласно фамилии своей, из нее тотчас вышел, увлеченный иными, совершенно не божественными, а реальными идеями. Идеями борьбы.
За что?
Ах, зачем спрашиваете?
За него…
За кого?
За будущее, светлое.
Но вернемся к нашему неистощимому рассказу.
«Деньги захвачены, — продолжал Распопов, — мировая пресса обрадована и обескуражена. Взявших так и называли дьяволами во плоти, потому что они тотчас скрылись за границу и там, за границей, они передали эти деньги куда следует, и ни копейки, заметьте, ни копейки себе не взяли». «Он всегда был неохоч до денег, деньги его никогда не прельщали, говорят, когда он умер, и решились, наконец, преодолеть страх и зайти к нему в комнату, и открыть сейф, там лежало три рубля». — Но это, конечно, не Александр Ильич говорил, это Иван Геннадиевич знал по другим каналам, по каналам уважительным и промашки не дающим, по таким прекрасным каналам, что и голова кругом идет. И еще кое-что он по ним знал в свое время, но знал-то он именно потому, что Александр Ильич его в свое время надоумил знать, а так без него, — что мы без учителей наших? Ничто. Именно ничто, хотя часто мы и не осознаем, что не новое нечто создаем, а лишь повторяем сказанное учителями нашими.
