— Ах да, о тюрьме. Еще в тюрьме он мне жаловался на одиночество, на то, что его никто не понимает и понять не может, он всегда ходил с книжкой. С «Капиталом», или с каким-то другим произведением Маркса. Он слыл марксистом, как никто более подготовленным, поэтому он и организовывал самые разные дискуссии, он больше всего любил организовывать массовые дискуссии. Он на них мог выступить и разбить всех удачной цитатой. Разбивать цитатами он особенно любил. Особенно он любил выступать по аграрному и национальному вопросу. Это были его коньки. И вообще он был страшный, то есть удивительный для меня, интернационалист. Он все мог уравнять какой-то общей формулой развития, и все должно было подчиниться этой формуле, растворяясь в ней. Иногда мне кажется, что он жил и не в мире людей, а в мире призраков, в мире теней, которые не имели души, не имели собственного я, а были лишь отражениями людей, и вот эти-то отражения он и видел в себе и поступал с ними, как с отражениями, спокойно, размеренно, уверенно, что он один-единственный знает правду, всю правду времени. Конечно, на всю правду целиком он и не претендовал, даже он не мог ее знать, да и кому нужна вся правда целиком, да и есть ли она? Тут мы стали несколько отвлекаться. Слишком отвлекаться. Вот и в этих дискуссиях он уже научился расставлять людей, как пешки, и те расставлялись. Они не прекословили ему, а тот, кто прекословил, тот должен был исчезнуть. Однажды у нас в соседней камере был убит рабочий. Никто не знал, за что и кто его убил, но потому поползли слухи, что он убит за провокаторство, вообще существовал закон, что за предательство член тайной группировки может быть убит, но только после тайного суда над ним. Тут этот негласный закон был нарушен, и рабочий погиб беззаконно. И позже, уже значительно позже я узнал от одного рабочего, что якобы предатель был убит по Его распоряжению, что Он взял на себя ответственность за его убийство, потому как якобы знал какие-то факты, подтверждающие предательство. И рабочий-убийца поверил Ему. Всегда находятся люди, радостные до убийства, особенно если они считают, что убивают за дело. Я часто видел таких людей, особенно в переломные моменты. Ну вот, этот рабочий мне и сознался, что он убил его, он убил-то безвинно. И тогда, позже, этот человек искал уже Его, чтобы также убить. Он возненавидел Его. Я не думаю, чтобы это было первое Его убийство. Хотя сам он никогда и никого не убивал. Сам он был всегда в стороне. Он сам наблюдал за жизнью как сквозь стеклянную стену. Жизнь его не могла коснуться, а он мог коснуться жизни в любой момент. Он сумел встать над ней. Это уму непостижимо, но это так. Он всегда умел делать дела чужими руками. И все это благодаря превосходному знанию человеческой психологии. Он будто держал в своих руках какие-то вожжи, какие-то невидимые нити, которые тянулись к человеку, и, подергивая ими, он тянул того или иного человека туда, куда Ему было нужно. Он в тюрьме общался с уголовниками, хотя был негласный договор политическим с уголовными не общаться, но ему всегда нравились компании убийц и фальшивомонетчиков, он находил в разговорах с ними особенное удовольствие. И не только в разговорах, — последние слова Распопов тогда сказал почти шепотом.
И тихое лицо рыжеватого человека, такое мирное, такое иногда вполне человеческое повисло перед Болдиным. Повисло и улыбнулось. Загадочной улыбкой.
Скажем вам наперед, что улыбки этой нам не разгадать, потому что, чтобы разгадать улыбку эту, нужно чересчур глубоко удалиться в жизнь, слишком перевернуть ее, слишком перестрадать и, даже если она, эта улыбка, и будет разгадана, то не стоит доносить ее разгадку до каждого человека, право, не стоит, поверьте нам, дорогие друзья.
А тогда Болдин с удивлением слушал этого старого партийца, с удивлением, потому что рыжие глаза и усы принадлежали почти Богу.
А тут — одна камера, одни разговоры, одна еда, какие-то убийства, и слетающая с лика святость. Страшные рассказы, страшные сейчас, а тогда таковые же, но еще более страшные.
