Тревога вновь настигла его. Тревога о том, что он вновь почувствовал себя словно бы игрушкой в чьих-то могущественных руках, которые вели его в нужном направлении, а он сам опять не понимал этого направления. Казалось бы — найден был уже Бог. Что же дальше? Что может быть еще? Что может быть больше и прекраснее? Что может быть? Однако — путь продолжается, странный внутренний путь, которым медленно, без устали, падая и поднимаясь, шел Владимир Глебович Майков.
Все обряды церковные, все образы, созданные церковью, неизбывно прекрасные, спасающие душу от жестокой правды, одевающие мир в духовную прелесть, все они словно и принимались Майковым, но служили не прямой уже своей цели. Они служили иному. Теперь от них отражалось его сознание. Они будили глубины его, но эти таинственные глубины давали уже совершенно не те истины, к которым эти обряды и молитвы призваны были пробуждать. За прежними откровениями виделись нашему герою новые, неизвестные доселе радости духа.
За смертью он стал видеть жизнь, но не ту жизнь, которую принять в христианстве, за Троицей — не ту троицу, за Воскресением — воскресение, но не совсем то воскресение, которое опять-таки принято видеть в монашестве. Мир для него в очередной раз вздрогнул и расширился, открывая новые просторы.
Но обо всем по порядку.
По эпизодам, по случаям, по случайностям. По тому главному, что происходило с Владимиром Глебовичем в монастыре.
А происходило с ним еще и познание монастырской жизни. Он с удивлением и некоторым трепетом стал замечать, что многие из окружающих его монахов, кстати особенно усердные в обрядах и молитве, в Бога-то совершенно не верят, хотя сами считают, что верят в Него. Одним из таких монахов оказался и отец Никодим. Казалось бы, не было более усердного молельщика и страстотерпца, каким был Никодим, но он всю веру, все, что говорилось и молилось, понимал практически буквально и однозначно. Троицу он представлял в виде трех таинственных божественных существ. Бога-отца и Бога-сына в виде опять каких-то чуть ли не людей. Верил, что с Богом можно поговорить словно бы по телефону с помощью молитвы и услышать «глас» божий, и таковой он слышал на самом деле. И видел совершенно ясные и безусловные видения, в которых действовал тот же Бог, повелевающий наращивать монастырское богатство. Однажды Майков спросил его, где же Бог, так Никодим так и ответил ему, что Бог находится в небесных пределах, и мы не видим его лишь потому, что он сам не хочет, чтобы мы его видели, а когда захочет, так мы обязательно узрим. Словом, за Божественной жизнью, за Богом, за раем и адом он понимал более прекрасное и благолепное отражение земной жизни, принимал совершенно свято и искренне и совершенно искренне верил, что, веря в это отражение, в эти естественные контакты с Богом, он верит в Бога.
Владимир же Глебович понимал, что тут-то как раз и нет веры, потому что тут слишком мало души. Слишком мало того, что было в нем и не только в нем, но и в некоторых других монахах, слишком мало было нового яркого, нарождающегося, но другого, чем земной мир, как кристалл растущего в нем. Вот этого было слишком мало. Это люди не могли представить ничего другого, ничего отличного от жизни, ничего принципиально другого, в то время как вся жизнь Майкова была направлена именно на то, чтобы представить именно это другое — принципиально другое. Даже абстрактность его, если вдуматься, была именно попыткой этакого представления. Искренней, хотя и неосознанной попыткой.
Майков понял, что многие из верующих и молящихся — атеисты. И в то же время он понял, что многие так называемые атеисты есть глубоко верующие.
Это было также одним из монастырских открытий.
Когда он понял это, то старался уже не иметь более дела с такими людьми. А хотел иметь дело с другими. А их осталось — страшно вымолвить, из всей, правда, не столь обширной братии, всего двое, и это нам уже знакомые — отец Петр и отец Нифонт.
Однажды Владимир Глебович с отцом Петром были в подземной церкви.
Шла усердная вечерняя молитва. Пылали свечи. Звездами парили сиреневые и красные лампады. Мрачные глаза святых смотрели с икон. И казалось, что там не люди, а лишь ожившие образы людские. Что пришла бесплотность на землю, что извлек иконописец какое-то иное, неземное измерение и воплотил его.
Шла проповедь. Проповедовал маленький монах по имени Фотий. Майков почти и не знал его, только видел изредка, потому что Фотий все время находился в подземных переходах — в молитве.
И в усмирении плоти.
Фотий проповедовал о Преображении.
Говорил он вдохновенно и под действием его слов в воображении рисовалась картина.
И Иисус шел через пустыню. И было безоблачное синее небо. И яркий свет солнца. И белые раскаленные пески. Испытание. Мука и искушение, дьявольское преследование Христа.
