Но что-то уж слишком мы дали себе воли, слишком превознесли свою волю, слишком возомнили, и что новый мир построить можем и законы поменять, а почему же и нет? Может, и можем, ведь попробовали, и не так неудачно, не так, как вам кажется, и неудачно. Нет, постойте, не отпирайтесь, почему-то мы уверены, что вам так кажется. Ну вот, вот так-то будет лучше, вот и молодцом, просто вы еще всего не знаете, просто вам и не узнать, просто вы еще много о пище думаете и об уюте, и о всем прочем, а вдумайтесь, на что вам, собственно, пища эта? Нужна ли она вам вообще? Что — слабо? А раз слабо, тогда и романа этого не читайте. Не нужен он вам. Право, не нужен, только не обижайтесь за слова правды, не обижайтесь, это нужные, очень нужные слова, нужные всегда, только вот правды разные бывают, в этом вы совершенно правы, совершенно и бесповоротно. Но это уже так… Поток сознания. Размышления по поводу. Болдин такого, конечно, не думал во сне, он думал об этом наяву.
Что, думаете, таким, как он, не больно?! Еще как больно, побольнее, может, нашего.
«А сына-то он своего все таки того, — подумал вдруг Болдин, — все-таки убил, ну не сам, сам он ничего не делал, ничего. Все чьими-то руками. Не терпел ничего похожего на себя. Вот это гордость! Это да!» И что-то незнакомое и величественное вылезло в этом сне перед Болдиным, что-то такое, что есть бесспорно, в каждой человеческой душе, но в не развитом, не проясненном еще зачатке, что-то такое, что откликнулось в нем этой самой майковщиной, как он про себя окрестил настроения Майкова. Что-то неуловимое, позволяющее жизнь с какой-то неясной еще, но значительнейшей стороны подсмотреть. «Чудо тут, чудо какое-то?» — думал он, мысленно возвращаясь к своим давним воспоминаниям. На минуту он и о шагах забыл. Шаги исчезли, увел их тонкий луч в темное космическое пространство, увел, и исчезли они там. Болдин блаженно вздыхал! Покой, покой, покой. Кругом был покой. Выговорилась немного в снах душа страдальца. Выговорилась возвращением в прошлое, возвращением в старый уже мир. Был же он, был же, и добро в нем было, было же?.. Как вы-то полагаете?
Нет нужды описывать все беседы Владимира Глебовича, все встречи его со святыми отшельниками, лицами и просто братьями, нет нужды описывать и дальнейшие прекрасные красоты пещерного, единственного в мире монастыря.
Мерцанья свеч.
Прелести молитв.
Отдохновение, которое испытывает душа в духовных трудах. С одной стороны, все это уже описано в огромной духовной литературе. С другой же стороны, цель нашей повести совершенно не в этом. А лишь в том, чтобы показать, насколько же душа нашего неутомимого героя принимала этот мир, насколько она пересеклась с ним, а насколько вышла за него, в миры новые и никем еще не изведанные.
Как вы уже, верно, догадались, Владимир Глебович почувствовал, что совсем не все он может принять в той вере, в которую он якобы (приходится употребить это слово) поверил. Он вышел за веру. То воздушное здание сознания, которое неизбежно росло в нем, которое говорило ему о том, что есть Бог, которое принимало Его, было на самом деле иным, и сильно иным, чем здания, бывшие в душах монахов и верующих. Не будем пока спрашивать, вера ли была в нем. Всему свой черед. И этому вопросу — также.
Вера расщеплялась. И Владимир Глебович видел, как его здание идет куда-то вбок или же вширь, как оно захватывает неожиданные пространства, как выхватывает новые откровения, кажущиеся ему совершенной истиною. Монастырь же оказался просто тем кристаллом, который пробудил дремавшие в нем откровения.
Рост этого новейшего здания и стал поражать нашего героя. Новое внутреннее движение возникло в нем.
Он мог представить Троицу, но не мог уже представить рая или ада.
Он мог представить Бога, но не мог представить самого важнейшего — как Бог мог создать этакий мир.
Страшный и несправедливый.
Но об этом будет специальный разговор, потому что эта тема, как мы увидим в дальнейшем, особенно занимала не только Майкова, но и одного из выдающихся его учителей, одного из праведных старцев.
Словом, что же греха таить, Майков неожиданно стал ощущать всей душой своей, как в нем несознанно, исподволь растет совершенно новый, огромный, всесильный, покоряющий его глубже и глубже, безвестный миру Бог.
И снова наступили для него те дни испытаний и страшного одиночества, когда он был один среди множества людей. Того одиночества, которое случается от того, что то, что есть в вас, есть пока только в вас, и нет этого пока ни в ком. И поэтому словно незримая, тревожная, непроходимая пелена разделяет вас и мир. И вы хотите, но не можете перешагнуть эту пелену.
