Это он скажет позже. И подумает позже.
А пока он счастлив. Пока он думает, что он Бог. Пока душа его расширилась, построила свое тайное строение, и это строение устремилось в новый невиданный мир.
Падает старый образ, поднимается из небытия новый, чтобы снова упасть и дать дорогу новейшему.
Он, тот человек, тот полубог, идущий по пустыне, почувствовал, что он уже другой, что ему уже не вернуть себя прежнего, что-то вздрогнуло и двинулось и за этим двинется все время. Вся жизнь развалится, рассыпется, чтобы собраться в новое фантастическое строение. И будет человек человеку братом. Странные слова. Непостижимые слова. И нет разума за ними. Есть одна душа.
Одна ширящаяся, невиданная, уже почти нечеловеческая в мощи своей удивительная душа.
Вот что думал Майков, когда стоял на проповеди рядом с отцом Петром.
Отмолились.
Владимир Глебович совместно с наставником своим вышли на воздух и пошли вдоль монастырской стены. Стоял светлый осенний вечер. Пахло дымом.
Жгли костры. Звезды еще не высыпали на светлом небе.
Вот стена закончилась и Майков увидел маленькую приземистую калитку. Отец Петр открыл ее и они неожиданно оказались за пределами монастыря. Очевидно, это был какой-то полутайный ход.
За калиткой было большое поле, по которому вилась тропинка. Они пошли по тропинке.
Поле кончилось, начался большой березовый лес. По-осеннему шумели сухие листья на деревьях, и от этого шума было грустно и щемило сердце. Лес был светлый. Кустов и подлеска в нем не было. И белые стволы прорезали темноту и от этого казалось, что они бесконечны, потому что за каждым стволом начинался новый ствол и так далее.
Майков с отцом Петром оказались на высоком обрывистом берегу широкой реки. Такой широкой, что противоположный берег еле просматривался в сумерках. За рекой открывались просторы полей и лесов. Кончались одни поля, начинались другие, на холмах виднелись темные леса, потом снова шли нескончаемые поля и нескончаемые леса. И снова поля. И снова леса.
Бесконечность раскрылась перед нашими путниками.
Томительная русская грустная бесконечность.
Ведь можно, наверное, радоваться от простора, можно радоваться от бесконечности, от лесов и полей, почему же нас, русских людей, охватывает так часто чувство грусти, той прекрасной грусти, которую мы, по правде говоря, ни на что и не сменяли бы? Не потому ли, что мы видим тут некий обман, некую странную, а быть может, страшную иллюзию, не потому ли, что мы как бы предвидим, что всем нам предстоит еще расстаться с этой прелестной бесконечностью, не потому ли, что мы хотим слиться с ней и, видя тщетность и непосильность этой задачи, грустим — светло и нежно?! Не потому ли? Не потому ли, что мы чувствуем ясную непосильность своей тайной мечты? Не потому ли, что за прелестью мира нам мерещится нечто иное, непостижимое и страшное, что вот-вот вместит душа наша, что вот-вот разовьет наше разбуженное от спячки сознание?
Грустная, печальная и прекрасная бесконечность вод, перелесков, полей раскинулась перед отцом Петром и Майковым. Они смотрели молча вдаль, по-видимому, испытывая одно ощущение, и это ощущение сближало их и позволяло вступить в откровенности.
— Леса и воды — украшение для всякой обители, — сказал отец Петр. — Недаром раньше ставили монастырь там, где были красивые леса и бескрайние просторы вод. Они наводят на размышления, как наводит на них черное небо. Они делают душу чистой и ясной.
Они сели.
Теплый воздух дул с полей.
На реке зажегся бакен.
Казалось, что под ним не было воды и что его огонек висит в пустоте. Такая воздушность была во всем. Эта была та поразительна я иллюзорная воздушность, которая пронизывала пространство. И деревья, и холмы, и горы — монастырские окрестности славились красивейшими своими известковыми горами, и эти горы сейчас, как белые привидения, выплывали там и тут — в разных местах удивительного вида. Белой грустью древности веяло от них.
На небе тихо зажглись звезды.
И странное дело, и небо, и воды, и горы, и деревья, и дальние холмы, и поля, погруженные в уже остуженный таинственный воздух, да и сам этот душистый, напоенный запахом осеннего листа воздух, — все, все кругом казалось и Майкову, и старцу словно бы сотканным из одного материала, даже черная пустота, в которой парила земля, в которой как лампады висели прозрачные далекие звезды, и туманности звездные, высыпавшие россыпью, как мелкие атомы, в небе, все это казалось словно бы единым, словно бы сотканным из единого воздушного вещества, которое было всюду и нигде, которое хотела ухватить душа и которое хотели потрогать руки. И не могли.
И воды, бескрайние просторы и вся твердь словно висели в этой пустоте. И такая дивная была гармония, такая уравновешенность кругом, такое непротиворечие, что Майков сам себе со своими больными вопросами, со своими тревогами и мыслями, раздиравшими его, казался тут совершенно лишним, казался напрасно всунутым в этот прекрасный, безмятежный, полный любви и покоя мир.
