Он должен был пройти через них, как должен был пройти через всю земную жизнь и преодолеть их и выйти из них еще более сильным, более вдохновенным, более ясным в своей вере, выйти уже преображенным человеком. Дух должен коснуться его и придать силы, придать полета душе его, и душа должна встрепенуться, раздвинуть пределы свои, как орлица крылья, и стать иной, более просветленной, более вдохновенной душой, которой ясны и пути тайные, которыми пришел этот великий человек на землю. И дать должна была душа после испытаний этих силы и воли, и дать ему должна была частицу Бога, ту частицу, которая, быть может, перевесила человеческое в нем, и стал он не просто человеком, а человекобогом — тем существом, подражанием которому упьется отныне на тысячелетия все человечество. Тем образом, тем преображенным, поистине великим человеком, от которого до Бога — рукой подать.
Шел он по пустыне.
Песок обжигал его ноги.
Прообразы грядущих мук.
Но он шел, потому что знал, что должен пройти этот путь, прежде чем станет другим, прежде чем огонь преображения войдет в него.
Шел и шел, падая и поднимаясь.
Он шел так и так должны были пойти за ним люди.
Отражения его, множественные отражения, они должны были повторить путь его. И снова и снова, пока не будет дано им нового, невиданного доселе пути. Страшного, и вдохновенного.
Шаг, еще шаг.
Рассказывал вдохновенный Фотий.
А Майков слушал, но иные образы трепетали в нем. Он почему-то подумал, что дело было даже не в нем, не в этом великом человеке, который шел и который победил себя.
Он думал, что и до него были такие люди.
Он думал о другом, о том, что в мириадах существ появилась потребность следовать этому человеку, о том, что в них выросло Нечто, некое древо внутреннего мира, которое сказало им — он Бог. Вот о чем думал он.
И что до того года, той поры, того излома тысячелетий веры не было, что она тогда только-только пробуждалась в людях. Что в их сознании словно росло новое здание, новый образ, который мог принять в себя этого человека. Это было знание о новом Боге.
Он, тот человек, безропотно идущий по пустыне, готовый сейчас преобразиться, вздрогнуть душой и стать другим человеком, великий образ, образ развития, образ скачка в другой мир. В другое, неизведанное еще измерение, в другую истину. Ту истину, которая была всегда, но которую можно было увидеть лишь сделав этот скачок, лишь построив в душе своей приемник — извините за это слово, — который мог бы поймать ее. И тогда открылся новый мир.
Вот оно — преображение, думал он. Вот оно как.
Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром.
Горячий песок обжигает ноги. Он жгуч как металл. Белый от жара.
— Мудрецы еллинские говорят, — услышал он тонкий голос Фотия, — что мир есть великое тело. И не противоречат в том против истины, потому что и мир, и части мира мы видим, как подлежащие чувствам. Если в мире есть Божие слово и оно снизошло в целое и части целого, то что удивительного, что оно снизошло и в человека.
Фраза эта чем-то поразила Майкова. Но некогда было задерживаться на ней, некогда вдуматься.
И тот, идущий по пустыне. Увидел, как словно облако спускается на него. Нежное и тонкое облако.
И стало облако красным. И в четырех концах его появились головы животных: льва, голубя, ангела и орла. И эти животные сказали Ему, что он несет Истину, и что с Ним идет к людям правда. Простая и добрая. И потом взвилось облако ввысь, так что только точка осталась от него в голубом бездонном небе, и от этой точки показалась другая точка и ближе, ближе приближалась она. И вот она совсем близка. Падает к нему. Видно, что это белый, ослепительный в голубом небе голубь. Голубь несет ему оттуда, с неба, благую, долгожданную весть, он подлетает к нему, задевает его крылом, и как только крыло касается его лица, Христос преображается. Душа словно вздрагивает в нем, словно расширяется и видит он свой путь, видит, как идет он по городам и деревням, как идут за ним толпы людей, как он говорит им о любви и братстве, как говорит он им слова, лучше которых нет и быть не может и лучше которых не придумало еще пока человечество и не придумает оно лучше. И как эти слова падают в души людям. И видит он мир уже несколько иным, словно через некую призму. И он видит, что Нечто расширяется в нем, что прибавляется ему сил и сам мир становится для него как бы больше и значительнее, и видит он в нем нечто, что еще не видит никто. И он видит, что то, что он увидел сейчас, это было всегда, просто не было дано душе его увидеть этого и поэтому не было этого.
Хотя и было. Какая-то страшная тайна мира, перед которой «было» и «не было» равны в своем значении, словно приоткрывается перед ним. И он говорит: «Ах, вот оно как, вот оно что?» И радость опускается ему в душу. Пусть он знает, что он пострадает за людей, пусть знает, что распнут его, пусть томит его теперь это предчувствие, но он все равно счастлив в это мгновение, потому что ценою жизни своей даст людям счастье, он покажет им новый, неведомый еще мир. Новую истину.
Если ударят вас по левой щеке, то подставьте правую.
