Шаги, шаги, шаги, неслышные и отдающиеся в сердце. Тягучие шаги, куда, куда — спрашиваю вас — деться от них? Ах, и вы не знаете, вы не можете сказать, ну, если это так, то воистину некуда!
И тонкий луч вновь сверлит пространство, и мысли о бесконечности (неужели она есть, эта бесконечность?) и о самой смерти (а вдруг и там, после смерти есть что-нибудь?). Мысли так же не чуждые Болдину, как и любому человеку.
И эти вопросы задает себе наш несокрушимец, наш товарищ Болдин. Да, если бы вы увидели его наедине с самим собой, когда он уверен, что никто не подсмотрит и никто не подслушает, то право — поразились бы тому, как этот представительный, такой уверенный в себе мужчина, которому не дашь его больших лет, как он сидит на кровати, смотрит на свои венозные ноги и как тут, на кровати, он напоминает старого, дряхлого, с трясущейся, отвисшей челюстью, старика.
Старика, который почему-то машет руками, почему-то как бы отодвигается от какой-то, видимой ему одному опасности, почему-то бледнеет, почему-то хватается за голову или, наоборот — цепенеет, упорно смотря в одну точку, будто эта точка разрастается и разрастается и превращается в одному ему видимый завораживающий до остекленности глаз мир. Ох уж это время, ох уж это колесо, скрытое во тьме тайн. Лучше не сталкиваться бы с ним вовсе, да как же, как же, позвольте, не столкнешься?
«Да, бесспорно, — думал Болдин, — он хотел построить свой мир, он хотел быть один во главе этого мира, это он хотел дергать за ниточки, которые искривят время этого мира, которые подернут рябью пространства, которые будут подчинены ему».
А чего же незаконного в этом требовании?
Вы вглядитесь в себя, и в себе, где-то на дне своего Я увидите такое же желание, и оно как множество отражений запляшет в вашей душе, значит, не только, не только в нем было дело, а в чем-то еще, непомерно более глубоком, в чем-то решительно пока скрытом. А что если взять и сдернуть штору, взять и открыть невидимое? Может, он это-то и имел в виду, когда вызывал его, Болдина. И снова лицо и снова эта торжественная спокойная улыбка человека, сознающего свое право, и эти глаза, холодные и разные, один серый, другой немного зеленоватый. И в зависимости от освещения эта разница становилась все более и более явственной и на что-то опять же чуть-чуть намекающей. Лукавый и строгий взор, может, он уже тогда думал о том, что сейчас волновало Болдина? Да не может быть, а именно, наверняка. Он предвидел, да, предвидел, — и в невольном восхищении застыл наш второй герой, иступленно смотря в одну точку, словно видя в ней нечто, и он действительно видел, видел и усы, и рыжеватые разные глаза, и тихий, уверенный голос слышался ему.
Распопов, который ему так красочно рассказал о Нем, о том, что он знал его, и о том, что Тот не простит ему этого никогда. Этому Болдин тогда еще не поверил. Чего не простит? А того, что я знал Его и знал его слабости, и того, что я знал о нем самое главное.
Что же именно?
— А то, что он был убийца и есть убийца. И поэт. Одновременно. — Это-то и сказал ему тогда Александр Ильич. Сказал просто, даже не опасаясь будто бы уже ничего.
То что убийца — это да, это он, Болдин, мог теперь понять и представить, но что поэт?..
Позвольте. Откуда взялось вообще это слово по отношению к Нему? Откуда — поэт? Причем тут поэт? Но тут можно только догадываться. Александр Ильич не стал объяснять, он тогда слишком торопился, слишком хотел переменить свою жизнь. Слишком пытался что-то переменить и переменил. Вдруг Болдин узнал, что Распопова переводят, и не куда-нибудь, а в посольство. В Лондон. Что Александр Ильич нынче дипломат и не сегодня-завтра уезжает, а ее, жену свою, оставляет тут и просит его, Болдина, позаботиться о ней, пока он там не устроится.
Как узнал это Болдин, так что-то в нем будто оборвалось и упало, и сердце тот час вздрогнуло, потому что надо тут открыть одну тайну. А тайна эта заключалась в том, что Иван Геннадиевич полюбил ее, его жену, и полюбил не на шутку. Она была ровесницей его. Она была тогда молода и так красива, что красивее женщины Болдин и не встречал. Не встречал и никогда не встретит. И глаза зеленые, и волосы — как пшеница, и фигура, ну, словом, девушка из сказочного сна, и из сна, заметьте, его, Ивана Геннадиевича, а если вы понимаете в снах в образах, в искусстве и вообще в разного рода иллюзиях, то вы сразу же поймете, что такое совпадение — большая, прямо-таки невероятная редкость.
