Итак, он полюбил ее, и — больше того — по некоторым признакам он мог надеяться, что и он ей небезразличен. Небезразличие ведь не утаишь. Оно заметно, оно сияет, как волшебный камень. И роман их разгорелся сразу же, как жаркое пламя. Он объял их обоих, так что они не думали ни о чем, ни о какой безопасности, да о какой безопасности, простите, должны думать влюбленные, плох тот мир, где любовь должна думать о том, как ей скрыться. Может, и плох… но что поделаешь, надо, надо, товарищи, думать о безопасности и влюбленным, потому что тут и там — глаза. Тут и там — уши, тут и там — различные, строгие наушники и моралисты, да и просто завистливые враги и недруги. Одним словом — надо, и все тут.
Но тот, кто хотя бы немножечко любил, знает, что время исчезает для влюбленных, что они презирают его и спокойно могут жить без него, одновременно не замечая всех его законов, всех его несуразностей и всех колес жизни, которые оно запускает.
Так получилось с ней и у Болдина. Они презрели все опасности, они презрели самое время.
О! Он помнил эти дни и эти ночи. Была ясная осень. Был сентябрь. И они вместе с ней уехали из города. Уехали в Крым.
Золотой песок. Мускатное шампанское. Какой-то огромный дом, который раньше принадлежал какому-то миллионеру, и в котором они с помощью связей Болдина поселились; и его стены с зубчатыми башенками и минаретом; и его подвалы, наполненные старыми винами, которые тут хранили для каких-то приемов; и тени, которые бросали пальмы на каменный дворик, обсаженный розами. И красная луна, которая всходила над небольшим городком, словно россыпь звезд разбросанным по низким горам и светящимся в темноте. Эта огромная кроваво-красная луна, она запомнилась ему. И когда блики ее падали на воду, когда сама вода была напоена этой кровью света, когда все кругом затихало и только пронзительно пронзали мир иглами треска цикады, тогда они брали большое розовое махровое полотенце и шли на море. Песок тут весь состоял из перемолотых волнами ракушек. И перламутр, как разбитые осколки какой-то огромной сказочной вазы, светился в красном, темном, густом свете низкой, падающей в воду луны.
И он помнил, как белело на песке ее тело, как широко и тяжело смотрели на небо ее зеленые глаза, как свет волнами прокатывался в пространстве, возбуждая их чувственность, и как они тут же прямо на пляже любили друг друга, забыв об опасностях, о временах, обо всем на свете.
Да, о да — могут и должны иногда останавливаться времена. Обязательно должны. И тогда, тогда — что же?
Счастье.
Настоящее счастье проникнет в вас, пронзит вас, и весь мир поглотит ваша любовь, и от этого мир станет прекрасным, светлым, напоенным светом и радостью, даже если это страшный мир!
Все может человек, и все есть в человеке, как в волшебной крупице лунного света есть вся чудовищная, странная, огромная луна. Как в крупице воды есть весь океан, как в нашей вечерней, тихой земле есть вся Вселенная.
И эти вечера повторялись и повторялись, отражались и отражались в их душах, пронизывали их сознание, и они отдавались этому новому, огромному миру.
Кровавый свет мучил море.
Ее белые, бархатные ноги прижимались к его ногам.
Новый, новый мир строился в них, новый и решительно неизведанный. Теплый, радостный, счастливый.
Тени.
Свет, пляшущий на дорожках парка.
Розы. И запах их, напоивший пространство.
Темные покои старинного дома.
Странная мебель, украшенная головами драконов.
И сладкое, прекрасное, неизвестно откуда взявшееся чувство греха.
Ослепительное, ясное небо днями, когда они лежали на пляже, нежась на солнце.
И черно-красное небо ночи, небо, возбуждающее и сладкое, пронизанное лунной дрожью, бордовым светом крови, запахами южной ночи и тихим плеском волн, которые выкатывали свет тонущей луны на берег, и тот растекался в больших, блистающих, черных лужах…
Если бы его спросили, был ли он когда-нибудь счастлив? То он ответил бы, что был, и те дни воскресли бы перед ним.
Но сейчас они воскрешались перед ним, и он от этого хотел убить себя, потому что, только убив себя, он убил бы память.
Потому что это был уже не он. Ну, да ладно, не он. Хорошо. Потому что этого уже не было, и это поглотило время. Хорошо. Этого не было и это поглотило время.
И еще потому, потому что были шаги, шаги, ее шаги.
И эти шаги звучали не по песку, а битому, выщербленному зачем-то кирпичу.
Зачем выщербленному, почему выщербленному?
Он знал почему, но не знал зачем, и от этого даже сейчас ему становилось страшно.
Тихий страх заползал ему за спину, оборачивался там каким-то маленьким существом, это существо подбиралось и подбиралось к его горлу.
Вот, вот его мягкие, тихие лапки, вот сейчас оно займется своей страшной работой, сейчас, вот-вот.
Липкий пот покрывал тело старика.
И он чувствовал себя жалким комочком, пока живым и боящимся боли, в чьих-то невидимых, тихих, но могучих руках.
И опять эта улыбка этого человека и его разные глаза светились во тьме, опять они. Откуда они?
