Он, видимо, старался не пропустить ни одной подробности. Ни единой. Лицо его было бледно и страшно именно тем нечеловеческим напряжением, которое читалось на нем. Напряжением человека, который хотел что-то понять и не мог.
Он заметил Майкова.
Они молча смотрели на экран. Словно одна мысль схватила их. Словно эта мысль соединила их в единое, одинаково чувствующее существо.
Нифонт привыкал к смерти. Он смотрел ей в лицо.
И не мог привыкнуть.
Может, он думал о вечной жизни или о чем ином? Кто знает? Только не зря он смотрел.
— Тогда увидим, что река огненная, — сказал Нифонт вдохновенно и тихо, — с яростию течет с Востока подобно свирепому морю, и пояда горы… Близок конец света, сын, близок, я уйду, мне недолго осталось, а тебе, тебе жить. Но как жить, как жить в таком мире? А? Нельзя жить. А уйти от него. Уйти-то просто, — добавил он задумчиво. — Как спасти? Вот как спасти? Вот в чем задача. Вот о чем надо думать. И можем ли мы его спасти, ведь сказано же, что будет конец света, и что каждый получит по делам своим? Или не верить этому? Тогда как же Бог? Если не верить этому, где же он — Бог?
— Где же Бог? — повторил Владимир Глебович тихо. Вопрос этот упал на него внезапно. Как гора. Упал и придавил. Не вздохнуть, не найти ответа. Где, где же?
А атомные взрывы раскалывали землю. Это были красивые огромные взрывы. Давние и новые.
Светился дьявольским светом экран. И иностранная речь лилась бойким потоком.
— Я давно хотел прийти к вам, отец, — сказал Майков. — Я хотел исповедаться вам. От этого зависит жизнь моя, то, как жить мне дальше, — поправился он. — Трудно мне, отец, мне снова трудно, потому, потому я не знаю, так ли я верю, верю ли я? — сказал Майков.
— Ты сомневаешься? — спросил схимник.
— Нет, в Нем не сомневаюсь. Но мне бы хотелось спросить вас, вы человек уже испытанный, вы знаете все исходы веры. Мне хотелось бы спросить о главном. Я для того и пришел, — объяснял Майков.
— Пришел, так спрашивай, — сказал Нифонт.
Голос его звучал устало и отчего-то недружелюбно. Видимо, он не хотел сейчас никого видеть.
— Скажите, отец, Бог есть? — спросил Майков.
— Есть.
— А какой он?
— Мы не можем знать его. Он не от мира сего. Если бы он был от мира сего, то мы бы знали его.
— А дьявол? — спросил Майков.
— И дьявол есть.
— И он тоже не от мира сего?
— Да.
— А я думаю, отец, что этот мир и есть дьявол. И нет ада, а есть только этот мир.
— Опасайся этих мыслей, сын мой.
— Почему же я должен опасаться?
— Потому что, если дьявола нет, то и Бога также нет.
— Почему же?..
— Потом, позже ты поймешь, когда искусишься в вере, — сказал старец.
— Ну, хорошо, — сказал Майков, а если есть дьявол, то он также не от мира сего? От того мира, в котором нет ни низа, ни верха, ничего такого, что есть у нас, ни ада нет, ни рая. От этого непостижимого мира, который мы предчувствуем в себе, куда уходим навеки? Ведь так?
— Да. Так.
— А если так, то и этого мира нет.
— Почему? — удивился в свою очередь старец.
— А потому хотя бы, что там не может быть двоих. Два — это уже количество, уже пространство, уже движение — значит, и время. Вот ведь как. Раз они там вдвоем, то, значит, нет того мира, значит, они где-то тут — во плоти, а мы с вами, как люди умудренные и искушенные, понимаем, что — если они тут, если они, так сказать, в теле — то мы уже и не веруем.
Старец замолк. Видимо, слова Майкова задели его.
— Тяжело тебе будет жить, — сказал он уже как-то ласково, и какое-то жалкое, тревожное выражение показалось у него на лице.
— Может, и тяжело, только мне ведь правда нужна, — сказал Майков. — Вот потому я и думаю, что нет дьявола. Нет его совсем. Мир — это и есть дьявол. Убийство и боль — это дьявол. Когда человека убивают, это уже дьявол. Зло — это уже дьявол. А зло ведь — какой стремительный оборотень. Ах, какой оборотень. Сегодня оно зло, а завтра — уже и не зло, сегодня оно добро, а завтра уже и не добро. Вот ведь как, святой отец.
Майков говорил и невольно видел образ какого-то нового, невиданного им еще мира. Мира, расколотого надвое: одного ясного, реального, другого, который хотя и вытекает из этой реальности, но истирает ее, растворяет в себе, превращает в ничто, истирает пространство и время, а между тем также существует, связанный с нашим миром. Этот образ возник в нем внезапно. И не могло быть в том другом мире ни боли, ни радости, ни печали, ни мгновения, ни бессмертия. Ничего не могло в нем быть. Был он свят и полностью безгрешен. Ни страсти, ни греха, ни смерти, ни жизни. Он был тих, как тиха вода. Как тих луч света. И страшно было от этой тишины.
— Нет дьявола, — убежденно сказал Майков. — Если хотите, дьявол — это материя. Она — зло. Вот это дьявол. Реальный.
— Есть дьявол, — сказал старик. — Есть.
— Если есть, почему тогда Бог не справится с ним? Что же он, не всесилен. Что же он не может устроить жизнь так, чтобы не было убийств, чтобы не было зла? — спросил Майков.
— Он всесилен, — сказал старец. — Он может все.
