— А если он может все, почему он тогда не уничтожит дьявола, почему он не построит мира на одном добре, чтобы не было зла, чтобы не убивали человека, чтобы не мучили его, так, из одного удовольствия мучить. Почему?
— Пути Господни неисповедимы, сын мой, — сказал схимник. Голос его звучал устало. И просительно.
— Не знаешь? — спросил Майков.
— Не знаю, тайна сия велика есть. Какая жизнь без тайны, не было бы жизни без тайны, ни одного дня жизни.
— Да, не было бы, — согласился Майков. — Это так. Это я принимаю. Но зла я не принимаю, зла обдуманного, заложенного в основу мира. Вот чего я не могу принять, — говорил он давно волнующий его монолог. Тот монолог, который не принято говорить в монастырских стенах. Тот, который стыдливо обходят, упираясь в тайну и в веру.
— Ты не веришь? — спросил старец.
— Нет, я верю, — сказал Майков. — Только как верить? Как примирить? Как примирить Его и мир, вот ведь задача. И кому она удалась? Кому? Мы сами по себе, а Он сам по себе. Тогда он не управляет нами. Тогда он бросил нас, тогда мы не можем спастись. Никогда. Тогда и созданы мы для издевки. Для полной издевки. И запутаны в жизнь. Полностью запутаны.
Вот смерть — ведь создана же смерть? А? Как иначе, — спрашивал и спрашивал Майков, — не может же быть жизни без смерти? Ведь так?
— Так, — сказал старец.
— Так кто ее создал: Он или дьявол?
— Нельзя сказать, благо ли смерть или не благо, — сказал схимник. — Этого никто не мог знать и никто не будет знать, потому нельзя сказать, кто создал ее. Бог или дьявол.
— По мне же, — сказал Майков, — если Бог ее создал, то не может быть Бога, не может быть, потому что не мог и не должен был создать Бог мучения, а если дьявол, то в таком случае Бог не всемогущ, в таком случае они мир-то на пару строили. А если Бог не всемогущ, то всемогущ он, тот другой, который и смерть создал, который и мучения создал и все. Ведь так, тут другого ответа не может быть. Нет?
— Нет, — сказал старик, не может.
— Где же тогда оправдание, где же тогда смысл жизни, где же тогда то великое, что есть в Боге, где же тогда сам Бог. Вот я для начала полагаю, что нет и не было никакого дьявола, именно не было, откуда вы, святой старец, решили, что он есть, ведь если он есть, то нет Бога, тогда мир поделен и Бог не всемогущ, и дьявол правит миром, а в таком мире лучше и не жить, лучше не касаться его, такого мира, лучше уже вообще без Бога и без дьявола. Так давайте же проведем такой эксперимент — сейчас ведь модны эксперименты! Вот предположим, что нет и не было дьявола, что есть один-единственный Бог. И что он все создал, все распределил. И посмотрим, давайте, как он создавал и можно ли иначе, ведь мне все время казалось, что на самом-то деле можно построить мир иначе, принципиально иначе. Я и в монастыре из-за этого оказался, если хотите, из-за этого подозрения, мне казалось, — зашептал Майков старику, — что, поверите ли, старец, и законы, в принципе, могут быть совершенно иными. Принципиально иными, не такими, каковы они есть, а более справедливыми, и что тут для Него нет особенно выдающегося труда. Так давайте же посмотрим на мой духовный эксперимент, — вернулся он к мысли об эксперименте.
— Но во всяком эксперименте должны быть условия, — оживился старец.
— Конечно, и у нас будут условия, самые обыкновенные условия. Ну, во-первых, Он наверняка всемогущ, любое чудо ему под силу — и воскресить, и оживить, и построить любое строение жизни, и создать любую планету и любую Вселенную, даже любой закон; второе — он, в принципе, раз все может, то все и знает, совершенно все, абсолютно, каждый волос на наших головах ему известен, каждый наш шаг, каждая наша радость и печаль, и час наш смертный и час нашего рождения, иначе он Им бы не был, ведь так?
— Так.
— Хорошо, еще что нужно для нашей задачи, какие еще условия? Ну разве еще, что Он всемилостив и вседобр и что нет и не может быть в нем зла, и что, если он и смерть допускает и мучения, то так нужно, то так, действительно, нужно, потому что пути его неисповедимы. Ну вот. Что еще?
Еще цель ему нужна, та самая важная, самая большая, самая значительная цель, задача, которая все бы оправдала. Без цели просто невозможно. И еще нужно нам предположить, что Он ведь, в сущности, от нас отличается, что он совершенно, то есть, иной, то есть антипод наш. Что если есть в нас пространство, есть время, есть радость, то нет этого в нем, есть нечто совершенно иное, неподвластное нам, что шире нас, что глубже нас, что есть иное сознание, — продолжил свои домыслы Владимир Глебович. — Так?
— Пожалуй, — сказал старец. — Пожалуй, мы не можем допустить, что Он такой же, как и мы, что он из той же плоти, из той же крови и прочее.
— Не можем, — согласился Майков. — И вот теперь, когда мы имеем эти посылки, то как начать строительство. Сначала он создал материал. Материю. И, создав материю, он сразу погрузил себя и будущее в новый мир, в мир невиданный, потому что до него не было материи. А создал он ее из себя самого. Именно из себя, больше неоткуда. Это ведь также придется допустить? Не так ли?
