— Совершенно так, — сказал старец. — Так и в писании сказано, что создан был мир из ничего. То есть нечто родилось из ничего. Так что, точно так.
— Ну, вот видите, как-то вдруг с Писанием соприкоснулись, так ведь его не дураки писали, а тоже люди с душой, — сказал Майков, обнадеженный этим неожиданным соприкосновением. — И вот, если мы создали материю, то мы уже создали законы, то есть вторичные законы, которые зависят от Него. Пространство мы создали — до материи его не было, и время, и возможность мучения, и возможность радости и боли, потому что какая же боль без материи. Какая же? Никакой. Тут уже зачаток всего. Всех парадоксов будущего строения. Тут уже Бог с миром соприкасается. Так иначе и быть не может. Тут уже и зачаток смерти есть. Маленький такой. Потому что материя и разрушается и соединяется и снова разрушается, рождаются в ней некие строения, чтобы, прожив, распасться и снова сложиться. Тут уже и смерть замерещила. Потому что жизнь есть соединение, а смерть — распад. И в этом уже есть некие великие зачатки всего Мироздания. Огромные зачатки. Тут вам уже и зло, потому что если Он создал нечто новое, то есть совершенно новое («как мою картину» — чуть было не вырвалось у Владимира Глебовича), то это абсолютно противоположное ему, это уже почти Дьявол. Потому я и думаю, что дьявола и нет, а есть противоположность Богу, созданная самим же Богом, некий поразительный антипод. И зло замерещило. Так, первое, не особенно-то злое, полуразвитое какое-то зло. Но все же. Может быть, его и в первичной задумке не было, может Он, то есть Бог, и не знал, что это зло, может Он и не соприкасался с ним и представить не мог, что оно — зло, может, у него иные определения.
— Пути Господни…
— Неисповедимы, — добавил Майков к Нифонтовым словам. — Чуть-чуть картина и вырисовалась, некий эскиз мы имеем, немного света — это Он, немного тени — это она — материя, это наш новоиспеченный дьявол, чем плохое предположение, чем плохие условия для нашего нового, начинающегося мирового эксперимента? Кстати, его, может, и поставят когда-нибудь, почему бы и нет, ведь мир развивается, и человек развивается, почему бы и не поставить, тут есть, в принципе, грандиозные возможности! Но я все прерываюсь, извините, мой старец, нужно быть последовательным и по возможности логичным, какое же творение без логики? И то верно — какое же? Вот и начинает вырисовываться нечто совершенно иное, чем наш Бог, совершенно то есть противоположное, хотя в нем каким-то непостижимым для нас образом и связанное. И вот соприкасаются уже и бесконечность, и временность, и вечное, и невечное, и тленное, и нетленное, и печальное, и радостное, вот уже и мерещатся жизнь и смерть. И все это оказывается нужным, обязательным и для Него и для нас. Вот ведь как, тут он перешагивает какой-то барьер, тот барьер, который в одну сторону перешагнуть-то можно, а в другую едва ли, в сторону мира можно, а в Его сторону — нельзя. Там непостижимость. Полная и святая, если хотите. Тут все сталкивается, все связывается, тут все уже образует трагедию, в которой и Он замешан всем существом своим, которая для него такая же боль, как и для нас. Трагедию жизни. Ту страшную трагедию, с которой мы его мысленно и примирить-то не можем и не хотим. Потому что его отделяем. И выдумываем тут некоторые сказки. Лепим себе нелепые иллюзии. Вся же эта жизнь нужна прежде всего для Него и для себя самой, потому что она какой-то Его огромный вопрос решает, тот вопрос, который и его самого раздирает. Который заставляет его расширяться и строить мир. Вопрос, как Он может построить мир и какие миры в принципе может построить, вопрос о добре и зле, этот вопрос, его он также волнует, обязательно ведь волнует. Без этого волнения нельзя мира строить, без этой боли также нельзя. Вопрос о времени, о пространстве. Мне вообще кажется, что так как Он и вне времени и вне пространства и так как есть в Нем также мука, то и время, и пространство для Него великая находка, Он упивается и временем и пространством. Он, если хотите, старец, проклинает свою вечность — это догадка моя, моя слабая догадка, может, все и не совсем так. Тут все на внутреннем чувстве, тут все на догадке. А как же иначе?
— Иначе невозможно, тут все по душе, говорит тебе душа, что это так, значит, так, — сказал Нифонт.
— Ну вот, — продолжил Майков, — он, создав материю, создав пространство и время, решает вопрос, свой вопрос о вечности. Но решает по-своему. Ему так хочется спрятаться от этой вечности, ему хочется уйти от нее, во время. Значит, смерть для него исход, великий исход. Как мы жаждем вечности. Так Он времени.
Да и к тому же. Ведь в жизни не так много вопросов, не так много идей, вы присмотритесь, старец, и увидите, что больших-то идей — десяток, ну другой, третий. Все они словно скелет жизни строят. Другое дело, что вариаций из них бесчисленное множество. Это так. Но ведь так скучно жить в вариациях. Смерть и есть исход от этого однообразия, исход от отсутствия вечности, уход от одного и того же в мире.
