— Нет, не можем, — сказал Майков уверенно, — потому что если мы будем даже знать, что там хорошо (и не знать, как хорошо), нам уже незачем будет жить, если же мы будем знать, что там плохо — то жизнь также потеряет свой смысл. Она станет невозможна, потому что мы каждое мгновение будем приближаться к ужасу, и будем видеть, что есть еще нечто более ужасное, чем жизнь. Поэтому и есть тайна. Но мне все более кажется, что тайна эта создана, что и она — творчество. Что есть некое место и не такое даже большое, где совсем нет тайн, где есть полная открытая ясность, полное счастье ясности и там-то есть знание о полном устройстве жизни. Есть такое странное и страшное для нас место. Тайна — это как тень на картине жизни. Без тени не бывает света. И не будет жизни с полной правдой, нужна, обязательно нужна скрытость, нужно умолчание, а не будет его, будет ясность и, обнаженная, встанет она перед вами, и самые тайные, самые восхитительные ее глубины покажутся вам отвратительными, и не захотите вы жизни, не захотите. Мне кажется, что иные самоубийцы знают это. Что в них есть такой провал за тайну, в чертоги странные и поразительные. Сумасшедшие также. Все их сумасшествие — есть истина, пропал в истину. Так я предполагаю… Так нам этой полной, открытой ясности и не выдержать. Нам не выдержать всей правды. Всей целиком. Даже тайность знания о том, что мы сотворены неважно чем и кем, нам также не выдержать. Смерть в этом разе находка. Она — разновидность тайны, а если по большому счету, то и смерти нет, то есть исчезновения нет. Есть совершенно иное.
— Об этом я догадываюсь, — сказал Нифонт, — только вот что, и можем ли мы знать, что именно.
— Можем, но всему свое время, — сказал Майков. — Бог же может и иную жизнь построить. По иным законам. Мне последнее время все кажется, что законы — нечто такое гибкое и временное. И еще — меняться они будут, и меняются они, наверняка меняются и сейчас, и каждое следующее мгновение.
Меняться-то они могут, но жизнь от этого в основном прежней останется. По сути. Потому что в каждой капельке ее все заложено. Полностью. И Бог где-то рядом, и однако, между ним и миром — пропасть. И он ее преодолевает, даруя жизнь живому, и живое возвращается к нему.
— И отдельна жизнь от Бога и соединена с ним, — сказал Нифонт.
— Ай да святой отшельник, — сказал Майков, — значит, и вы об этом рассуждали в себе. И вы раскладывали мир по частице, и вы новейшую жизнь в себе возводили?
— Но не в том дело, Владимир Глебович, не в том, а в том, что сейчас в человеке такая потребность, в принципе, есть — такой эксперимент проводить. Вот что страшно! Что есть в нас теперь нечто, что ранее нам же было несвойственно. Хотим мы объять мир в целости, пронзить его своим Я и в своем же Я увидеть те отражения, которых человек раньше не мог видеть. Нечто сейчас в человеке отражается от того же Бога, чего раньше не отражалось, некие такие знания и способности, о которых раньше и подумать людям было страшно.
Вот что страшно!
— И об этом вы думали? — поразился Майков. Он-то думал, что изрекает старцу некое его откровение, некую новую ясность, но оказалось, что старец в тиши своей и подземной святости эту истину как-то подглядел в себе же, в своем же сердце и вперед, быть может, самого Майкова в себе проверил и, наверное, насчет нее свои особенные выводы иметь может. Неожиданность эта подстерегала Владимира Глебовича. И поразила. И отшельник, значит, в себе и мир и Бога примирить, связать пытался? И для этого он и телевизор смотрел, и эту самую рану в себе бередил, именно для этого?
И понял Майков, что то, что видит он, может видеть не только он, что оттуда, из небытия, из глубины своих Я, другие люди могут видеть то же. Это был новый жизненный толчок. Возможно, новое развитие жизни. Доселе невиданное.
— Он и больше нас, и всесилен над нами, и меньше нас, — сказал вдруг старец. — Это трудно уместить в себе. Он меньше, потому что и мы и Он — разное, и ушли мы от него, и только капля в нас общая, но нет вида у этой капли. Нет никакого вида и возможности постижения. И еще, — сказал он. — мы в чем-то, может, и больше Его, в чем-то и шире, в чем-то даже и знаем-то больше, но все одно мы перед ним — полное ничтожество. Вот парадокс для размышления. Это все страшные парадоксы, молодой человек, и они только-только начинают в голове укладываться. В этой голове, во всех головах начинает новый таинственный мир укладываться, и вам в нем жить. Страшно будет вам в нем жить. Лучше в обычной молитве, с обычным раем и обычным адом. С обычным Богом, чем с этим, с новым. Вот так лучше. А с тем, что разворачивается в нас, поверьте, Владимир Глебович, жить страшно. Хотя, может, это и к правде ближе.
— Значит, смерть ему нужна и жизнь ему нужна, и вечность ему нужна, и цель ему нужна, и радость ему нужна, и мука ему также нужна, — сказал Майков.
