— Не только нужны, но и необходимы, — уже совсем тихо сказал Нифонт, — ибо его безвременье чем лучше времени? А вечность его, чем она лучше вечной радости рождения человека и всякого живого существа? Радости жизни? Мы для него радость, мы для него, наверное, надежда, и Он не откажется от нас, потому что если мы и разное, то все одно — есть в нас некая общая капля. Ниточка связи наших миров. Да и сама жизнь наша нужна ему. Необходима. Исход она для него.
— Как интересно вы говорите, — поразился Майков их совместной богословской находке. Он поразился тому, что тут неожиданно сходился в мнении со старцем. Видно, не мог схимник, так же, как и он, жить по-старому, со старым миром в душе. Видно, и ему нужно было некое новейшее развитие. Значит, захватывал новый мир новых и новых людей. Изнутри. Из другого пробивающегося к нам, как к звездам, — мира.
Владимир Глебович представил необычную глубину мира. Он представил, что бесконечность продолжается не только вовне — во Вселенную, но и внутрь материи, за атом, за мельчайшие частицы. Он представил, что есть нечто, для чего россыпь атомов — все равно, что россыпь звезд для человека. Нечто ничтожное, неуловимое. Всесильное. Нечто, куда сходилось все, каждое явление, каждое душевное движение. Это было просто. Это укладывалось в его расширившемся сознании. Это была новая истина.
— Так мы, — сказал Майков, — игрушка для познания, приспособление для высших целей?
— Кто знает? — сказал старец. — Пути-то неисповедимы, мы знаем крупицу, малую толику, а кто знает целое, только Он, знающий целое. Он и есть Бог. Вот так. Это также закон жизни. Мы его сейчас пока предчувствуем.
Владимир Глебович слушал старца и слушал себя, и жизнь снова поворачивалась в нем, снова она была той же и уже неузнаваемо другой, чем мгновение назад. Словно кто-то повернул где-то внутри нее кристалл, и этот кристалл стал по-иному пропускать сказочный свет, и от этого все тени, все линии жизни преобразовались, перевернулись, исказились и стали иными, и вся жизнь, весь мир вздрогнул, колыхнулся и подвинулся куда-то, став уже совершенно иным, хотя кругом-то ничего не изменилось, ничего не колыхнулось, ничего не подвинулось. Возможно, это был один из тех поразительных и пока непостижимых скачков, которые отделяли нас от Бога или от того, что нами принято считать им. Менялось что-то внутреннее, какое-то внутреннее знание, которое лежало вне времени и пространства. Лежало в неизвестной и, собственно, исследуемой Майковым и Нифонтом области их душ, их собственных Я.
Эти точки поворотов были теми значительными точками в жизни Майкова, о которых он вспоминал позже, которые, по сути, и были главным в его жизни. Той внутренней незаменимой, самой дорогой жизни, перед которой все внешние события и случаи полностью ничтожны.
Главное, Майков почувствовал внутри себя возможность строительства нового, непохожего ни на что мира.
Некоего принципиально нового образования, такого, которого никогда не было.
Такого, которое было построено им, и которое одновременно жило отдельно от него.
Он почувствовал, что на этом принципе стоит мир, что он вышел на один из первичных и главных принципов построения жизни. Сложения мира. Принципов первичного творчества. Создания из нуля многого, очень многого. Первичной способности бытия к саморазвитию.
Он почувствовал, что каким-то странным и непостижимым пока еще образом его непонятное ему самому творчество связано с этим принципом, что принцип этот реализуется где-то, что он возможен и всемогущ. Что он поймал его в себе, куда сведения о нем попали из какой-то мировой глубины, отразившись множество раз на пути своем от построений мирового сверхорганизма.
Это было его очередное открытие. Это была его разительная, непохожая ни на что правда.
Это было какое-то еще неизвестное отражение Бога, которое в силу устройства его сознания проникло в него, которое перевернуло его мир, которое создало новый мир в нем. И которое призывало его самого строить новейший, неведомый пока, кажущийся чудесным мир.
Это был осколок Чуда.
Пока Чуда, которое потом могло стать всеобщей и самой естественной реальностью.
Это было знание о том, что он, или иной человек может построить относительно себя некоего невиданного еще Антипода, может построить некий мир по иным законам.
Владимир Глебович снова с помощью монастырских приемов вышел на новый пласт своего Я, тот пласт, который был в нем, который будил его и призывал к действию, но который был скрыт от него (тайна) и, по крайней мере, не выражен в мысли и образе.
Вот таков был неожиданный результат подземной встречи.
Сам же мир был как бы естественным продолжением Бога.
Сам мир, выйдя оттуда, где все было иначе, где — Майков чувствовал это — все было не так, где торжествовал другой, неземной и невселенский принцип, превращался в новый, уже земной, построенный по родным законам мир, нужный и для того, божественного, невселенского второго мира. Того глубокого мира, к которому тянулось его Я.
Чувствовалась тут некая всеобщая связь.
