И на экране, холодном и трепетном, трепетали силуэты этого живого, мучимые, раздираемые, страдающие для неведомого счастья и неведомой гармонии, для неведомой им далекой всемогущей жизни, для жертвы, так зачем-то нужной этой жизни. Трепетали, и кровь была густа и кровава.
И чувство тошноты было в горле, когда Майков смотрел на нее. И такое чувство, будто подкашиваются и слабеют колени. Чувство смерти.
И зачем, зачем эта боль, зачем, если Он все может, если и закон Он может подчинить себе, если может выбрать измерения жизни, если может оживить миром своим любую, пусть самую нелепую абстракцию. Зачем?
Правда — зачем?
Что-то важное было тут — за этим вопросом, что-то главное для Бога. Что-то очень-очень простое, что-то такое, что было и за смертью. И, возможно, если узнать это, то не стоило бы и жить, как не стоило бы жить, как невозможно было бы жить, если бы точно знать, что же будет там, за ней — смертью — хорошо или плохо. Любая известность убивала тут жизнь.
Может, так и тут?
Может быть.
Кто же знает, милые друзья, кто же знает?
И жизнь казалась Майкову ясной.
Почти понятной, почти разгаданной, почти обнаженной в самых острых тайнах своих. Почти. Оставалось совсем немного. Чуть-чуть. Самая незначительная, ничтожная малость.
Ох уж эти подземные встречи.
Ох уж эти божественные модели и испытания сердца.
Может, лучше и не было бы их, может бы и лучше, чтобы не было бы этих вопросов, этих проклятых вопросов? Этой вечности и прочего?
Может быть…
Не нам судить, дорогие товарищи. Правда — не нам. И во всем этом новом образе бытия, представшем Майкову, была страшная гармония, во всем был тот продуманный, гармоничный смысл. Смысл, который говорил о том, что и крупицы нет тут непродуманной и неподчиненной общему смыслу и замыслу.
И нужно было постигать этот наш ласковый и кровавый мир. Наш — страшный и близкий. Так логично построенный, такой родной. Нужно, а иначе как жить — как жить по большому счету. Как же?
— Ты знаешь, Володя, — сказал вдруг старец, — ты знаешь, одно тут есть вечное оправдание — это то, что Он страдает с нами, что Он связан с нами, что каждое мучение наше — Его мучение, что каждая боль наша — Его боль. И что и страдания его Ему в радость, в избывность его другой боли, что Он — часть мира и мы, болящие, части Его. Только то, что все это, — старец волновался, — он делает с Собой самим, именно с Собой.
— Да-да, — сказал Майков, — да и я так же думаю, только одно тут оправдание, это самомучительство, это право делать с собой все, что хочешь, это тайное значение муки, только одно. Тогда, тогда он чист и свят.
И тут уже новая бездна. Новый вопрос.
А как же так? С собой? Делает это с собой, страдает с нами. Он — часть нашего страдания. Часть нашей муки.
А разве может быть там, там, далеко, или близко, смотря как смотреть — мука или счастье? Или же нет?
Подлый, неугомонный вопрос. Разум, не разум его задает? Кто знает?
Но что делать? Как тут быть, раз пришел он — вопрос?
Уже и так далеко зашли. Слишком для монахов, да и не только для них.
Тут уже нельзя останавливаться. На полпути.
Нужно снаряжаться дальше. В страшные холодные дали.
Нужно.
Шаги, шаги, шаги…
Тихие, неслышные, кто-то шагает по его душе, кто-то сминает шагами его испуганное сейчас Я.
И чудится этому Я некая стена, наподобие той красной, церковной, так удачно превращенной в стену убийств, но стена более страшная, и не спасет тут пред ней никто, ни единый человек. И нужно будет перешагнуть эту стену. Если же он не захочет сам, то его переволокут, переволокут с мучениями и сомнениями. Нет, он всегда был горд. Он никогда не хотел подчиненности. Он из-за этой гордости и стал тем, чем он стал. Да, она, гордость, всему виной. А тогда. Тогда тени от пальм падали на освещенные лунным светом дорожки, и ее ноги прижимались к его ногам, как испуганные и отделенные от нее отдельные существа.
Тогда была сказка.
Тогда были глаза, в которые падали звезды.
И не было разницы между провалами этих зеленых глаз, провалом моря и провалом черноты небесной.
Они парили в пространстве, вернее, в отсутствии пространства. Ведь могло же быть так тогда. Почему могло и почему это делось куда-то теперь?
Почему же?
