И Нечто превращалось в Ничто в этой связи, и что еще более страшно: Ничто — превращалось в Нечто.
И создан был наш мир из ничего. Или из того, что не могло пока уловить сознание наше. Потому что, быть может, оно рассматривало один-единственный уровень того, и не могло пойти глубже этого данного нам уровня.
И от этого нового знания, нового представления, пойманного сердцем, покосились все святыни, все законы, все представления о добре и зле, все пришло в мятущееся движение, в вечный полет, и нужно было поспевать за этим вечным, невиданным полетом.
Майков падал в неизвестность.
Нифонт летел рядом.
Ему было страшнее, чем Майкову. Он был монах и догма цепями висела на старческих его изможденных руках.
Все же схимник, все же пещерник. Но и ему хочется, пусть страшного, но все же — полета мысли и сердца!
Новый образ, словно оттолкнувшись от какого-то старого душевного строения, и тем самым обновив его, затрепетал в душе Майкова. Новый прекрасный, иллюзорный, но от этого не становящийся менее прекрасным образ.
Страшную силу почувствовал Владимир Глебович у себя в душе.
Страшную силу и правду нарождения новой, неведомой еще пока никому истины.
Какая-то неведомая доселе способность, возможность существовала в жизни, та возможность, перед которой все меркло и которую нельзя было выдержать, потому что она — эта возможность — потеснила бы все святыни, все кажущиеся незыблемости жизненного прочного строения.
— Вот оно что, — думал Владимир Глебович.
Что думал Нифонт, осталось в тайне. Но нет сомнения, что мысли его носили более монастырский характер.
Экран монастырского видеомагнитофона дарил новые ужасы жизни.
Огненные реки текли с Востока и с Запада. И в них корчились люди. И не было закона, который мог бы сказать, что это плохо. Ведь труднее всего ответить на вопрос — почему это плохо? И почему это хорошо?
Может, тут также было движение того неуловимого закона — закона строительства законов. Потому что и законы должны же где-то строиться.
Конечно — должны.
А то как же?
По крайней мере, так думал Майков в эту минуту. В данном разговоре с отцом и схимником своим знаменитым и искушенным в вере — Нифонтом.
И ему казалось, что он вот-вот откроет какой-то секрет бытия, важнейший и необходимейший. Секрет своей жизни, главную, неповторимую ее цель. Ту цель, которой она отличается от всех, всех остальных неповторимых, сказочных человеческих жизней.
Но ведь то был не конец беседы.
Оставались еще некоторые тревожные и главнейшие вопросы. Всечеловеческие. Всевселенские.
Мир кружился в своем неуловимом вечном вращении.
Он оборачивался в себя. Неуловимо скользило тайное колесо жизни.
— Если Бог создал мир, то кто же создал Бога? — спросил старец.
— А никто, — сказал Майков. — Этот вопрос вообще нельзя задавать. Потому что там, где есть Бог, там нет этого вопроса, потому что там все другое и нет там самого понятия «там», и нет там самого понятия «создал», как нет времени и количества. Там нет ничего. И пустоты там нет. (И пустота — уже творение.) И вопросы мы можем ставить только тут. А там — нет. Там иное. Непредставимое. Странное. И нам кажется — несправедливое.
— Да, неисповедимы пути Господни, — сказал старец. — И страшны.
— Страшны, — сказал Майков.
Он действительно сейчас ощущал, как древний ужас проникает в него, как он, словно пылинка, несется куда-то ветром и какой-то огромный и одновременно бесконечно малый оборотень играет им, играет легко и нежно, как играет великан.
Предощущение чего-то страшного, жуткого, разрушающего мир, такого, что вот-вот сведет его с ума, потому что он в принципе не должен был этого знать, потому что не должен знать этого человек, охватило Владимира Глебовича.
В это мгновение он готов был отказаться от всякой мысли, ведущей его туда, в эту необъятную и страшную страну, противоположную нашей. Но какая-то настойчивая сила влекла его туда. Он не мог ей противиться.
Словно нечто большее, нечто более значительное, чем он сам, раскрылось в нем, нечто, чего он не подозревал в себе. И он мог видеть это Нечто. Даже и не проникая в него своим умом. Оно само отражалось в его сознании в виде картин и образов, презирая закон, логику, презирая пространство и время.
Майков ощутил себя пронизанным этим Нечто. В нем сошлось все. Все тайны, вся Вселенная, и исчезли для него расстояния, исчезли тайны. Словно мир раскрылся перед ним, обнаженный и холодный в своей обнаженности. Некий огромный, держащий мир, невидимый скелет открылся ему. Скелет движущийся и постоянно, но неуловимо меняющийся.
Было сейчас в нем два мира.
Два лежащих рядом, два повсеместно пересекающихся, в иных измерениях находящихся, поразительных и прекрасных мира.
И на пересечении их стоял прекрасный Храм.
И это была жизнь.
И там был он сам. И через это нечто он мог увидеть все живое. Мог соединиться с ним, мог почувствовать его боль, его страх, его надежду, его мудрость, его радость.
