А потом, что же случилось потом? Да потом, потом снова, ах да — снова это из какого-то вечного тумана лицо, рыжеватое, спокойное, на этот раз очень серьезное. Ему не в первый раз счастливилось видеть лицо наяву. Не наедине, конечно, а тогда, когда он бывал на различных совсем уже секретных совещаниях. И на этот раз было совещание. Тема их была почти всегда одна. Они — то есть Болдин и лица, бывшие с ним, докладывали, сколько было взято врагов, где и кто обезврежен, где и какие заговоры были раскрыты, сколько еще намечается взять врагов, в каких местах обнаружены их скопления и как следует с ними поступать. Поступать следовало по всей строгости. Почему-то и Иван Геннадиевич тогда в этом не сомневался. Что-то было где-то, что изгоняло из него сомнения, да, действительно, только смерть могла очистить от преступлений, смерть или вечная работа, на руднике, или на канале, или на железной дороге. Иногда они находили врагов среди себя и так же поражались, как они могли просмотреть их, как могли не увидеть шпионов и как те могли так ловко нашпионить, что они долгое время считали их своими друзьями? Странное дело, Болдин, действительно, присмотревшись к этим людям, всегда или почти что всегда вспоминал, что они или не совсем то говорили, или поведением своим нарушали общее единение, что и было, собственно, преступлением, так как страна в общем-то находилась в опасности. Она всегда находилась в опасности, ей всегда угрожали — возможно, и на самом деле всегда нужно было сплочение, то монолитное соединение, когда каждый чувствовал себя частью другого, когда всякое сомнение — преступление, когда уже мысль одна о сомнении — путь к разрушению единения. А где грань между преступлением и не преступлением? Такое тогда было время, такое время, и страх навис над этим временем, и тихий голос его звучал до сих пор. Ох уж эти дубовые кабинеты, ох уж эти зеленого сукна столы и переходы, и влажные от вечной сырости подземелья. И закоулки. Болдин знал, какие там закоулки. Он знал, что там.
Страх, страх, страх и еще раз страх…
И шаги, шаги, шаги снова, и снова шаги.
Что-то стало путаться в мозгу Ивана Геннадиевича.
Да было ли это все? Может быть, это была лишь тяжелая, навлеченная кем-то иллюзия, может, он проснется сейчас и снова увидит пальмы над головою и роскошные тени побегут в лунном свете по дорожке.
Но нет, не спит он. Совсем не спит, и влечет его по узким тропинкам, с которых свернуть страшно для размышления и расширения. Влечет его проклятое прошлое, которое в нем ведь сейчас и настоящее. Почему? Потому что он помнит его.
Шаги, шаги, шаги, вы прислушайтесь, какие страшные шаги. Враги, враги, враги. Тогда они были всегда. Тогда также было страшно, но им, врагам. Сейчас же страшно ему. Почему?
А потому — поворот Таинственный и тихий.
Куда же поворот?
Тогда он не сомневался, что они всюду — враги. Тогда он свято верил в это, тогда они, и правда, были врагами, тогда уже одно сомнение, один жест, который разъединял существо единства, был жестом вражеским, преступным. Но поверьте, поверьте, что это было правдой. Тогда было правдой, а сейчас эта правда как-то вывернулась, как-то ускользнула и обернулась неправдой, нет, не в том дело, что их приговаривали, а в том дело, в том, чистая правда, что этот всемогущий и тихий обман, который искривляет душу, дело-то в том — откуда он обман? Обман ловить надо, именно обман. Истоки его, — думает тихую думу свою Иван Геннадиевич.
Да и сама смерть тогда казалась ему иной. Это сейчас он видел в ней что-то решительно огромное, что-то гигантское, что не помещается в разуме, за чем может вдруг оказаться еще Нечто, — думал он и об этом. А тогда она казалась какой-то плоской, за чем ничего нет, за чем — точка, за чем простая черная темнота, и еще неизвестно, что лучше: умереть так — в болезнях и мучениях, или же от легкой и умело направленной пули? Словом, плоской казалась сама смерть, да и что такое эта смерть перед радостной прекрасной жизнью, которая исполнена счастья и полной веры в единство и сплоченность, что такое эта смерть? Пустяк, право!
Да, так вот искривляются вдруг времена. Возьмут себе и потянут за собой всю жизнь, и делай что хочешь. Но тогда, тогда-то он был прав. Тогда-то они были враги, и были достойны той участи, тогда-то Он был гений, тогда-то Он всех соединил, потому что нужно было соединение, не было бы его, ничего не было бы, ничего не было бы, ни могущества, ни сегодняшнего счастья. Ах, вот она зацепка, не было бы сегодняшнего счастья. Спасение. Тут вот счастливая мысль, Иван Геннадиевич!
«И в войне не победили бы. И детских улыбочек не было бы теперь, если бы тогда не было этого, конечно же, какие могут быть детские улыбочки без этого? Да никаких. Все думают откреститься, чистюли», — брезгливо подумал про себя Болдин.
Ну, вот тогда Он, рыжий, собрал их, и они отчитались в проделанной работе. Нельзя сказать, чтобы работа была особенно сложна, но она была в общем-то нервная, даже для него, и Он понимал это. Тогда Он и похвалил, что случалось нечасто.
— Я ваами дэволен, — сказал он.
