Какое сладостное, сладостное слово, какая радость. Болдин был тогда как на крыльях.
А те слова того Распопова, они были клеветой, он и сейчас почувствовал это. Конечно, клеветой низкого человека. Значит, он — враг. Точно. Не может быть того, что он сказал, если это так, то не стоит, не стоит жить, просто незачем жить тогда, потому что Он — это все мы, Он — выражение нас. Не можем же мы все стать подлецами?
Почему-то обрадовался тогда этой мысли Болдин. Да, обрадовался и через минуту устыдился своей радости. Он знал, почему он обрадовался, и знал, чего он устыдился. И вот тогда Он, этот всемогущий человек, этот уже не человек, а Единение Всего, Зеркало всего, в котором — вся жизнь, Он сказал ему остаться, ему и еще его шефу.
Они стояли, вытянувшись по струнке, они мечтательно смотрели на Него, смотрели на улыбку Его, на такую добрую, нет, правда, на такую человеческую улыбку. Такая улыбка могла быть только у человека, который живет не для себя.
— Так вэт, — сказал Он, — мы здесь посовэщались и вот что решили. — Он говорил с небольшим акцентом, но акцент этот постепенно вдруг исчез или же перестал замечаться Иваном Геннадиевичем.
— Мы решили с вэми поговорить, — сказал Он. — Вот товарищ, — он назвал фамилию, — с вами поговорит.
Он вышел. Товарищ остался. Это был сухонький, неприметный человек в черном костюме.
— Большая честь для нас, — сказал шеф Болдина, — мы ждем Ваших приказаний.
— Ну зачем же такая официальность? Какие тут могут быть приказания, — сказал товарищ, — я просто хотел с вами посоветоваться, друзья, — сказанное было сказано очень дружелюбным тоном.
Видимо, дело было важное и даже очень важное.
— Вы знаете, — сказал Он, — мы хотим организовать центр, ээ новых поселений…
— Так точно, — сказал болдинский шеф, — я всегда полагал…
— Я полагаю, — перебил товарищ, — мы тут посовэщались и решили, что для этого центра лучше всего город, эээ К… Как вы считаете?
— Прекрасное место, — сказал шеф, — я там бывал. Свежий воздух.
— Вот видите, мне вас рекомендовали как опытного работника и не ошиблись, — сказал он. — Так место хорошее?
— Так точно. Болота, леса. Озера.
— Там будет дорога, дорога.
— Есть, — сказал шеф.
— А куда она будет вести? — поинтересовался Болдин и сразу, поймав остекленевший взор шефа, понял, что этого не нужно было делать.
— Туда, на север, но дело не в этом, дело в другом. Дело в том, — он мялся, — в том, что там кроме дороги должен быть организован еще один центр совершенно секретно.
— Понимаю, — сказал шеф.
— Нет, не понэмаете. Не можете понимать.
Снова воцарилось тягучее молчание. Стало тревожно.
— Ты мне скажи, — сказал он, — что такое любовь? А? Ты мне скажи, что такое равенство? Ты мне скажи, что такое смерть? Ты мне скажи, почему все они, люди, должны быть равны? Ты мне скажи, почему мы так живем, а не иначе? Почему добро — это добро, а зло — зло? Можешь ты мне это сказать?
— Я?
— Ты.
— Нет.
— Нет. А надо думать, — сказал товарищ, — надо думать, потому что потом нас спросят, а что мы скажем? Мы же не можем сказать, что Бог есть? Нэ можем. Мы же не можэм сказать, что дэлжны быть равны просто так. Нэ можем, это сейчас можем, а потом не сможем, потом нужно думать. Мы здесь посовэщались и решили, там должен быть Центр. Понимаешь. Хотя ты не должен понэмать, нэт, ты должен организовать. Это понимаешь?
— Так точно.
— Секретно.
Болдин стоял ошеломленный. Он чего-чего, а этого не ожидал, не ожидал такого странного и таинственного разговора. И было совершенно для него ясно, что не Он это придумал, было ясно, что тут он «посовещался» действительно, но с кем? С кем?
Неизвестная мудрость парализовала его Я. Он опешил, глядя в глаза Товарища, глазам же последнего нравилось втыкать свои зрачки в его, болдинские, опешившие глаза. Болдин чувствовал, что его глаза на вертелах. Ему стало жарко, пот полился неслышно по спине. Отвратительное чувство, когда пот льется у вас по спине. Хотите остановить и ничего не можете сделать. Бессилие. Нет ничего хуже бессилия. Бессилие и страх — вот родные братья. Вот родные ужасы.
Ватные ноги онемели под Иваном Геннадиевичем. И далекий город К… показался в его памяти. Он был там когда-то. Водные глади и церкви, опустившиеся на берега. И бесконечные плоты. Бесконечные.
«Центр, центр, какой центр? — думал про себя Болдин. — И правда, что же такое смерть, как Он умен — что же такое, что же такое равенство, и почему, почему по большому счету, почему оно хорошо, почему вообще хорошо — это хорошо? Вот это все Он ведь говорил». — И какие-то широкие, незаполненные просторы погрезились Ивану Геннадиевичу в его собственном сознании.
Нечто более широкое, чем он подозревал, нечто такое, что как бы со стороны смотрит на жизнь, нечто, с высоты чего можно задавать эти вопросы.
«Умен, положительно он умен», — тогда благоговейно подумалось Болдину.
