Все уже слышали о разговоре Майкова и старца. Видимо, старец рассказывал кому-то, а тот рассказал еще кому-то, и весть распространилась. Все любопытствовали, и все не одобряли. Ибо, по мнению всех, не следовало заходить за такие пределы и за такие страшные грани, потому как, что дано, то — дано, а что не дано, то — уж извините.
Но все одно: все любопытствовали.
Майков же ощущал в себе безграничную силу. Он радовался всему миру, радовался каждому листочку, каждой капле влаги, каждой чужой радости, и печалился каждой чужой горести. Он заметил, что монастырь сильно укрепил в нем это свойство товарищества, которого ранее в нем фактически не было. Что эта общежительность принесла хотя бы этот приятный плод: печаль о чужом горе.
А главное, он поверил в Бога, освобожденного от догм, доброго, справедливого и страдающего и мучающегося за нас. Мучающегося в каждом нашем страдании и радующегося в каждой человеческой радости. Мир прочно связывался с Богом, и он понял, что раньше он принимал за Бога одну-единственную идею, отбрасывая от нее весь остальной мир, все другие идеи. Сейчас он понял, что мир у́же Бога и что Бог шире мира, и что каждый кусочек мира есть Бог.
Теперь мир был исполнен для него Чуда и волшебства, поэтому он понял, что в мире, в принципе, может сбыться любой закон, любая мыслимая возможность. Он обоготворил мир.
Он еще не понимал, что это значит, это боготворение. Он не осознавал еще, что встал не на совсем уже божественный путь.
Но все чувства его и мысли казались ему самому подлинно новыми. Он казался себе человеком, окончательно вступившим на невиданный путь саморазвития. Новый Бог мерещился ему, новый — справедливый и прекрасный. Противоречие о несправедливом, жестоком Боге было преодолено, кажется, единственно возможным путем. Бог принял в себя мир. И мир, как дитя, поместился в Боге. Не было уголка, где бы не было Бога. Не было частицы, куда бы он ни проник, не было ничего, чего бы он ни знал. И тайные связи справедливости окутывали шар Вселенной, и если справедливость отступала где-то в одном месте, то она наступала в другом. И всюду она боролась со злом, с тем таинственным злом, которое, по мнению Владимира Глебовича, появилось без дьявола, а каким-то иным, неясным еще путем.
Душа Майкова просветлела, он стал добрее и это было видно всем.
В монастыре стали говорить, что он ищет нового Бога.
Что и старец ищет.
Что уже нашли.
Что вот-вот придет Мессия именно от этого нового Бога. Говорили, что уже пришел, что это тот самый послушник, которого приняли неделю назад, или старик, который заходил недавно и, помните, этак еще посмотрел, так странно и повелительно. Как мог так посмотреть простой обыкновенный старик?
Многое говорили. О многом молчали, боясь сказать.
Многое подразумевали.
Майков же был снова (в который раз) счастлив, как только может быть счастлив человек, он был еще счастливее, чем тогда, когда впервые понял, что он верит. Он был счастлив, ибо нашел «своего Бога», а как, наверное, вы уже успели заметить, Владимир Глебович прежде всего хотел найти что-то свое, отразить нечто такое, что не было до него еще отражено.
Это было у него в крови. Это было его творческой целью.
Он покушался на создание невиданного и абсолютно нового. Он знал, что новое можно создать. Что вся жизнь его предназначена на это. Это он также стал ощущать с признанием в себе нового Бога.
Со схимником Нифонтом было иначе.
Схимник Нифонт очень походил по душе своей на Майкова. Но ни тот, ни другой не подозревали об этом.
Просто Нифонт был уже старик и готовился в мир иной, а Майков, как он это уже сам чувствовал, был лишь в первой половине своего пути. Куда его мог завести этот путь, было совершенно неизвестно. Поэтому они по-разному и воспринимали новые откровения, которые были ими обсуждены накануне.
Майков чувствовал себя властелином мира, соединенным с этим прелестным, живущим миром, Нифонт уже ощущал себя крупицей, которая вот-вот отлетит в тошнотворную, жестокую бездну. Именно сейчас, в моменты счастья Майкова, для схимника весь мир рушился. Неожиданно и ловко. И вот почему. Для того чтобы понять это, нужно кое-что знать о самом Нифонте, о том, как он стал Нифонтом и почему стал, и кем он был до того, как стал монахом? Это необходимо.
Сергей Степанович Глузский — так звали в миру отца Нифонта — был артиллерийский полковник. Кстати, — явление в наших монастырях после войны довольно частое. Сюда поступило много бывших военных и немало даже высших военных чинов. Тут были люди, участвовавшие в самых кровавых боях, были люди и на некоторое время повредившиеся в уме, не вынесшие некоторых военных впечатлений, были люди, потерявшие на войне близких своих — детей, жен, матерей, а то и всех сразу, вместе с домом, такие и шли часто в монастырь, чтобы утолить там как-то свою разверзшуюся рану, чтобы обрести покой и почувствовать иной, не страшный, а целительный смысл в жизни.
