Так случилось и с Сергеем Степановичем. До войны он не был верующим человеком. Более того, был человеком рационалистическим, математиком, а во время войны он стал набожным и — более того — глубоко верующим. С тех военных пор в нем произошла та глубокая неповторимая перемена, которая заставила его и математику-то бросить, и всего себя посвятить вере и послушанию.
Почему же это произошло?
А произошло это по необычным духовным причинам. Эти причины были двоякие. Во-первых, Глузский не мог вместить в себя то, что происходило, особенно не мог вместить в себя смертей существ, ни в чем не повинных, святых существ — маленьких детей, женщин с детьми, а таких смертей было предостаточно, и они происходили часто на его глазах, поскольку его батарея располагалась, как правило, в селах или городах, в местах населенных, и он видел, как такие места обстреливают, и видел, как снаряды рвут людей.
И он не мог забыть это.
И он не мог понять, как такое может происходить в принципе. Его мозг математика, который во всем искал зависимости и определенности, который во всем искал гармонии (хотя бы числа) и смысл, не мог вместить в себя этого. То, что происходило, было не только ужасно, это было еще и нелогично. Тут была нарушена какая-то главная, гигантская логика мира. Был нарушен какой-то его закон, хотя, казалось бы, этот закон не мог быть нарушен и не должен был нарушаться никогда. Закон сломался, пошел в такую даль, которая не умещалась в его сознании. И для того, чтобы уместить ее, для этого нужно было расширить это сознание, нужно было увидеть новые, невиданные еще им дали мира.
Неисповедимость Господню.
И тайную, непонятную, неопределяемую взаимозависимость Бога и мира. Он чувствовал себя песчинкой, которая подчинялась силе, и не хотел быть песчинкой. И вот он хотел выйти на эту силу, хотел понять ее. Хотел узнать какой-то глубинный закон мира. Ни его математика, ни то, что он читал, ни то, что он видел или слышал, не давало ему такого знания, и он ощупью пошел к Богу. Это была одна причина, причина, которая заключалась в том, что он почувствовал, что сам мир шире и больше, чем ему кажется, и что есть в нем иные законы, чем те, которые он знал, и что эти законы могут двигать миром.
И ему не хотелось быть пешкой у этих законов. И он пошел к Богу. Пошел за знанием. Пошел за спасением, пошел для того, чтобы с помощью бога выправить этот мир, пошел, чтобы заместить в себе возникшую нелюбовь к миру любовью. Он не мог жить, ненавидя мир, ненавидя сам принцип его, но не мог в тот момент и умереть, потому что еще слишком любил жизнь. Он хотел подняться над миром, хотел примером своим показать, что можно жить по-другому, что можно любить. Что нужно любить, и несмотря на то что случилось, несмотря на то что принципиально возможна война. И когда он поверил в него, тогда он представил себе некую темную силу, которая рушит мироздание, которая убивает мир. Он поверил, что эту силу можно победить, что ее можно сломить и, поверив, поднялся в глазах своих. И стал верить в силы свои. Это было ему важно, потому что был он горд.
Была и вторая причина его веры. Она заключалась в том, что и он убивал, что и он выпускал снаряды и убивал не только солдат противника — хотя и это было для него сейчас неоправданно, — но и невинных гражданских людей. И сейчас, после войны, он как бы видел этих людей. Душа его болела от этого. Опять же она болела от того, что он был песчинкой, которую что-то заставляло убивать, а он был горд и не хотел быть песчинкой.
Это были две первые причины. Но основная причина, наверное, все же была в том, что он и раньше, сам не зная того, верил, верил неосознанно, как ребенок. И как ребенок, который счастлив и не знает, что он счастлив, не знал, что он верит.
Эта вера была тайным знанием. Она была пробуждена ужасом жизни.
Одни люди обращаются к Богу от любви, другие — от ужаса и от слабости.
И ему хотелось увидеть Бога. Для того чтобы его увидеть, он должен был идти путем совершенства. Он понял это, как всякий умный человек, быстро, на второй или третий год пребывания в монастыре. И он стал идти путем совершенства. Он подавлял в себе всяческое нечистое желание, он был умерен в еде, он подавлял в себе зло и каждую минуту старался вызывать в себе добрые и радостные чувства по отношению к людям. Особенно по отношению к тем, кого он не любил. Сначала ему это было трудно, но потом он привык и полюбил любовь, и понял, что только идя этим путем, можно увидеть то, ради чего он пришел в жизнь. Можно увидеть Бога. И он действительно стал входить в монастырскую жизнь и признавать догмы, словно Майков. Он видел, что догмы эти прикрывают образами некую структуру мира, некоторую не данную, невидимую еще человеку без образа структуру.
