Сознание вздрогнуло и расширилось. Это было также похоже на ритм сознания Майкова. Но ни тот, ни другой не знали этого. Не знали они и того, что это вообще похоже на жизнь любого сознания или того, что человек понимает под этим простым словом.
Но сам схимник наш ощущал нечто, это полуощущение-полужизнь было в том, что та часть сознания, которая теплилась еще в нем, наблюдала за тем, что же происходит. И чем больше ей хотелось узнать, чем больше ей хотелось обобщить, тем меньше ее, этой части, оставалось и тем больше выдвигалось во второй, расширяющейся, непонятной, страшной непонятностью своею и скрытым, страшным смыслом части.
Иногда же образы были более реальны.
Он видел огромный шар. И он был на самой оболочке шара. И тут была жизнь. Та видимая, прекрасная, трепещущая жизнь, которую все привыкли называть жизнью в полном смысле этого слова.
А внутри шара был другой шар, маленький, почти точка, и он вращался, и бросал свет на оболочку этого шара, и все, что находилось на оболочке, подхватывало этот свет, преломляло через себя и жило им, и этот свет заставлял двигаться жизнь. И оболочка растворялась в этой точке, нисходила к ней и живые существа рассыпались, нисходя к ней, и новые потоки энергии и света шли от нее к оболочке, и новая жизнь зажигалась там.
Она блистала роскошью форм и смыслом своим. Он видел эту картину, но не мог сказать, где этот шар, какого он размера, потому что не с чем было сравнить. Он мог быть с булавочную головку или же со всю Вселенную, или больше, чем она. Ощущение пространства переставало волновать его. Он чувствовал себя плоским, как лист. Тонким и протаскиваемым сквозь какую-то чудовищную, но очень важную для чего-то машину.
Еще он видел иногда себя маленьким.
Лет в пять-шесть. Он жил тогда в деревне. С отцом и матерью. Было лето. Цвели луга. Зеленый, желтый и белый цвета были прекрасны на лугах. Он видел себя в белой рубашке. Длинной, ниже колен. Он шел навстречу матери, а та расставила руки и звала его к себе.
Когда он видел это, ему было жалко себя. И он хотел, чтобы это видение исчезло.
Его Я выталкивало из себя все реальные, все ясные образы, удаляясь в ту кромешную трепещущую картину, где не было пока видимого смысла.
Он шел, раскинув руки. И впереди была вся жизнь.
Он лежал, раскинув руки — и впереди было томительное, проваливающееся Ничто.
Но что-то было в нем, что следило за тем, как входит в него это Ничто. Это было то, что подстегивало в нем смерть. Это было последнее желание познания.
И любопытства.
А что же там?
«Неужели так просто? Все так просто?» — думалось ему, когда реальность на мгновения возвращалась.
И никто ему сейчас не мог доказать, где реальность. Там, откуда он возвращался на мгновение, или там, где он жил эту жизнь.
Однажды, это было спустя неделю его почти полного беспамятства, он позвал к себе Владимира Глебовича.
Майков тотчас, боясь опоздать, пришел к нему. Он сел рядом. Нифонт кивнул с закрытыми глазами. Он почувствовал, что Майков тут, и дал ему руку. Рука была сухая и горячая.
Майков понял, что старик что-то очень хочет ему сказать. Но сил у него нет и он не может сказать. Майкову казалось, что старик хочет сказать ему что-то об их последнем разговоре.
Что-то мучительно главное чувствовалось им, этим стариком, что-то такое, что он предчувствовал и раньше.
И видел он мальчика в белом, и бежал этот мальчик по зеленому лугу, и возвращался, и снова бежал, и снова, и снова и так мучительно много-много раз.
И огромный шар светился во мраке.
Никто не знает точно, что же еще видел старец в этот момент. Но Майкову вдруг представилась следующая картина.
Он увидел, как тает в глазах старца весь мир.
Как гаснут звезды. Вот их и нет уже, нет уже почти ничего. И вот полились потоки абстракций.
Потом Майков представил, как Нифонт, рассыпаясь на мириады частиц, сливается с этим хаосом, и вдруг почувствовал, что он исчезает, что между миром и ним — огромная, непреодолимая пропасть, что весь мир уже остался там, по ту сторону, но это уже не мир, а лишь нечто похожее на мир, также набор странных картинок, которые когда-то казались ему смыслом. Он почувствовал этот страшный, всесильный скачок и почувствовал, что его, старца, как бы и нет, а что он сливается с огромным, все расширяющимся Нечто. И это тихое, всемогущее Нечто вбирает его в себя, растворяет в себе его Я, его существо, распыляя его по атому, и обрывки мира — его последние впечатления. И он все больше и больше перескакивает через пропасть и все больше и больше теряет себя. Ничего уже почти не было, только ощущение скачка, того страшного, непреодолимого для человека скачка, который разделил мир на две половины. И обе половины были родными, и в обеих половинах он был и есть. Но в одной был он, в другой был не он, хотя это также был он.
И несмотря на этот страшный и такой простой скачок — мир был един.
И двойствен.
И была бездна между одним миром и между другим. Тяжелая бездна.
Вечность и невечность разделяла она.
