И он был рад, что он начал видеть то, чего не видел ранее. То, о чем думал, что подозревал. И дьявол нашел свое место в мире, и Бог, и рай, — словом, все давалось ему на пути этого просветления. Все виделось, и он видел, что мир на самом деле для чистой, ясной души очень прост. Очень ясен. Очень понятен. И только когда душа не чиста, она как бы отступает от мира.
И тем, что человек поднялся над миром, тем, что он, получив волю, стал строить новый, свой, надзаконный мир, данной человеку Богом свободой, которой он злоупотреблял, всем этим он стал объяснять несправедливость мира: и детское убийство, и войну и весь ужас жизни, и даже самое смерть.
В этом уравновесившемся, счастливом мире Нифонт прожил несколько лет. Он действительно был счастлив, как человек, нашедший окончательную и, казалось, неколебимую истину. Окончательности и неколебимости ему очень хотелось.
Но затем он стал сомневаться. Он стал сомневаться в том, что это истина. И, засомневавшись, он надел схиму, то есть встал на путь еще большего подвижничества и просветления, жаждая еще большей духовной радости и подвига.
В конце этого пути он повстречал Майкова. Состоялся уже известный нам разговор о справедливости Бога и о том, как он может хотя бы в принципе этот мир терпеть и не только терпеть, но и держать для какой-то неизмеримо важной целя. И выводы были сделаны.
Они были одни.
Но они были разные для них обоих.
Они были окончательны для Нифонта.
И еще не окончательны для Майкова.
Они были тревожны для Нифонта. Почему? Да потому, что не за что было зацепиться душе его в этом новом, открывшемся для него мире. Мучающийся Бог, и мир без дьявола и, наверное, без рая. И без ада. И без всякой мыслимой награды. И круговорот мира, который то был миром, то распадался на иную картину без смысла и уходил в глубь себя. И связь Бога с ним, с этим миром, та связь, которая передавала ему все страдания человеческие.
Тут снова было узко сознанию, тут снова требовалось расширение. А сил уже не было. А гордость была. И жизнь стригла под одну гребенку со всеми. Монах ты или же нет…
Остался в результате один-единственный способ познания, один шанс, откладывать который было ему уже незачем. И шел он к этому шансу всю жизнь свою, особенно монастырскую.
Бывший полковник Глузский перестал принимать пищу.
Просветляя сознание.
Вернее, он брал пищу, но потом прятал хлеб. Бывший полковник выбрал страшный для монаха путь. Но другой был ему сейчас не нужен.
Могут сказать, что он был не в себе. Сейчас есть мнение, что любой самоубийца не в себе.
Пусть, но это не делало его путь менее важным и одно чувство сейчас владело им, чувство страшного, кощунственного любопытства.
Пошли слухи, что Нифонт скоро преставится.
Полетели известия, что Нифонт — человек святой жизни и что нужно вот-вот ждать чуда, что по вере и жизни его он может воскреснуть.
Только Майков знал, что по вере его он воскреснуть не может, но никому, слышите, никому не говорил этого.
Нифонт почувствовал, что жить ему осталось недолго.
Он попросил вынести его на воздух. Его вынесли на солнечную терраску, которая была застеклена веселыми разноцветными стеклышками и на которой он поместился на кровати. Ходить он уже не мог и для помощи ему был приставлен специальный послушник, исполнительный и робкий. Такой, какой был нужен.
Итак, Нифонта разместили на терраске.
Стояли солнечные ноябрьские дни.
Студеный воздух затекал во все уголки мира и был душист, свеж, вызывающе бодр.
Нифонт уже несколько дней не мог говорить. Его пытались кормить с ложечки, но он отвергал пищу. Особенно и не настаивали. Ждали светлого конца. Каждый вечер служили молебен в часовне.
Ничего, собственно, не происходило.
Снаружи ничего не происходило. Изнутри же этого уже изможденного человека шла напряженная, невидимая никому работа. Эта работа шла уже почти бессознательно. Потому что сознание у отца Нифонта фактически отсутствовало. Присутствовало нечто другое, что не было уже сознанием, что, наоборот, было как бы шире и умнее сознания. Мы бы напрасно стали искать в этом расширенном нифонтовском духе присутствия какой-либо определенной мысли или желания.
Там не было ничего подобного. Если сравнивать с уже известными нам процессами, то, что видел наш умирающий схимник, напоминало прекрасную абстрактную картину. За работой этой картины он пристально наблюдал, потому как картина была не простая, а живая. Узоры ее сменялись и казалось, что за этими узорами есть новый неведомый смысл и еще казалось, что вот-вот что-то распахнется, и смысл станет уже совершенно ясен, но смысл обретут не люди, не знакомые жизненные ландшафты, а именно абстрактные эти изображения и абстрактные же глухие, поддающиеся какому-то своему таинственному и печальному ритму звуки. Присутствовало ощущение, с одной стороны, полной непонятности, если хотите, абсурда и алогичности, с другой, ощущение того, что все это имеет некий важнейший, но пока скрываемый от человека смысл.
