И грусть, грусть, тоска смертная. Это у него, у Болдина. У нас же просто прекрасная, светлая, непередаваемая наша русская грусть. О чем же она? И проволока, проволока, проволока, и сейчас вы ее можете увидеть кое-где, местами. И вокруг этого знаменитого городка ее также накручено бездна. Впрочем, наш Майков наблюдал ее и терялся в догадках. Зачем такое вольное пространство оплетать ею, зачем сужать его, когда, казалось бы, живи и живи себе, радуйся жизни, стремись к добру и счастью? Зачем?
Не надо…
Не надо, товарищи.
Это суровая правда. Как быть без этого? Иначе мы все распустимся, расхлестаемся, потеряем доверие, а то и пуще того — самое веру, и попрет из нас полное неподчинение? А кто его знает — может, и попрет. И еще как!
Грустно смотреть Болдину на этот городок, грустно вспоминать его, но ничего не попишешь, нужно вспоминать, нужно куда-то двигаться и один есть у него путь. Жизнь уже отжита, а позади же есть что вспомнить.
Огородили болотистые пространства проволокой. Огородили неаккуратно. Кое-как. Да и зачем аккуратно-то? Бежать все равно некуда. До железной дороги тыща верст, до моря тоже — тыща, да и добежишь до него, до этого самого моря, а дальше что? Словом, полная, решительная безопасность.
Огородили город и пространства за ним. Понаставили бараков. А внутри городка отгородили еще особенный квадрат. Тут уже поработали на славу. Все точно, все по линейке. И на каждом углу по часовому — а внутри самая большая церковь. Самая хорошо сохранившаяся.
Стены — во. Потолки — во. Купола — во. Купола покрыли толем, чтобы не текли, отопление восстановили, внутри все разгородили в соответствии с инструкцией на ячейки. Как соты. Стены побелили, крыльца починили, новые входы проломили. Дубовые двери, специально для того доставленные, навесили. Перед ними — железные, специальные. Кресты, конечно, сняли. И галок стали прогонять, чтобы не разглашали вопиющей секретности.
И сразу пошли слухи.
Делают новую бомбу.
Делают две бомбы. И их на весь мир хватит.
Будет конец света.
Не будет конца света. Будет вечная жизнь.
Не будет вечной жизни, а вообще жизни не будет. Коров отнимут. Бывают же такие пророчества?
Коров не отнимут, а, наоборот, заставят брать.
Да нет, мужики и бабы, тут нечистую силу изобретать будут! Именно ее. Потому кресты и сняли. Нечистой они боятся. Это, конечно, узнаете? Нет? Это монахи-недобитки и старообрядцы поганые, которых там и тут вокруг нашего славного городка К… пруд пруди. Хорошая рабочая сила. И лес валить могут.
И начались опыты. Стали привозить каких-то людей. Колоть им уколы. Люди стали что-то говорить. Стали записывать. Также спецлюди. Все секретно. Даже Болдин толком не знал, что записывают. О направленности он догадывался. Направленность ведь была самая простая — что будет дальше, что делать дальше? Как дальше строиться душе? Не узнаешь — заминка выйдет в строительстве. А знать нужно и вот на каком, оказывается, высоком уровне. А как узнать, кто тебе просто так тогда скажет, что делать? Вот и пошли уколы расслабляющие, углубляющие сознания и ихние, то есть подопытные, людские, расширяющие. И все писали тогда, что-то писали, все эти, в белых халатах. Врачи — не врачи, бог их знает, да они все сменялись и никто так толком всего, то есть всей цели, не знал. Не полагалось.
Много будут знать — быстро состарятся. Вот что гласит народная мудрость. А мы всегда были за народную мудрость. И за полную народность. Не все переносили благополучно уколы и укольчики. У многих почему-то челюсти отвисали, у иных головы дергаться стали, а иные и вообще пали жертвами науки. Вечная им память. Не забудем их имена. Но кое-чего от них добились. И докладывали. Болдин сам конверты возил. Так точно. О, докладывать он умел.
Многие в Бога уверовали, многие его, наоборот, проклинали. А многие вообще молчали и ничего не говорили. Что-то скрывали. Тайн своих не высказывали, а зря, потому что потом все равно сказали.
И никого из них не знал Болдин.
Первый, кого узнал он — был Петров. О, это была замечательная личность. Так и сейчас светится в темноте его лицо. Лицо двойственное и примечательное. Мало лиц таких. С одной стороны — убийца убийцей, зарежет — не дорого возьмет, с другой же стороны, что-то милое, такое жалостливое. И детку приласкает, и кошечку не обидит, и если и убьет, то со всей сладостностью будет сопереживать. Что, мол, больно? Ой, как больно, но что же, ничего не попишешь, судьба, браток, у тебя такая. Судьба. Не я ее тебе определял. Убийца, словом, но не простой убийца, не дебил какой-нибудь, а именно идейный. Не просто так убить, а идейно, ты подведи основу, времечко поверни, так, мол, и так — необходимость такая историческая, диктатура, единство и единение, и враги, враги, враги и прочее. Словом, психолог. Из уголовных. Такие встречаются, но не часто, уже сколько через руки болдинские всяких поперетекло, а таких — один-два и обчелся. Вампир.
Вот такого уголовного психолога, наконец, достали.
Сначала сделали его начальником. Ох, как он обрадовался. Болдину даже смешно стало. Как он своих-то пошел полосовать.
