Потом ему за полное усердие памятник поставили в сквере. Гипсовый. Плохонький такой, какой-то скульптор лепил не местный, а находящийся тут в К…, как вы понимаете, по скульптурной надобности.
Слепил. Поставили.
Так вот и так нужно утвердиться тебе, Петр Петрович, чтобы поверили тебе и чтобы точно стал у тебя авторитет.
А чтобы еще пуще поверили, пустили тайну некоторую вполслова, вполголоса, что, мол, Петр наш Петрович герой потрясающей храбрости и что где-то в Гражданскую, ну, словом, понимаете? Такое вышло распоряжение, но при соблюдении полной и решительной секретности. Город же сам был переведен на особенное положение. На положение экспериментальное, потому что в нем обязательно и в плановом порядке должна была родиться Истина. Новая истина. Вы понимаете? И кололи Петра Петровича чем-то.
От укольчиков этих, по его собственному же выражению, боже упаси нас здесь в чем-нибудь соврать, впадал в кайф и жизнь казалась ему малиной.
Под действием этих укольчиков Петр Петрович должен был снабдить всех какой-то новой истиной, какой-то откровенностью о возможностях человеческих и о тех почему, о которых мы слышали и которые будто бы наиболее сведущих людей тогда уже интересовали, так как сведущие люди, известно, заботятся не о своем личном благе, а о благе общем и в основном о благе будущем. Настоящее — чего о нем особенно хлопотать. Оно и так лежит как на ладони.
И тут появился Иван Иванович.
Ох уж этот Иван Иванович.
Ох уж он.
Болдина он сразу почему-то насторожил.
Лицо тонкое, аристократическое, но с какой-то гнильцой. Нет, такого просто так не возьмешь, такой сам тебя уложит. Такой — хитер. Таких Болдин знал. Может, и из бывших. Образован, интеллигентен, умен, ох как умен, но оборотень, дьявол, а не Иван Иванович. Наверное, он и не Иван Иванович вовсе, а совершенно другой человек, копнул тут Иван Геннадьевич, но осекся, напал на стену железную. Все прошлое — закрыто и также совершенно секретно. Одно слово выплыло — Соратник. Но чей, извините, соратник? Зачем соратник? Куда — соратник? Этого Болдин не узнал. И насторожился.
И правильно сделал, потому что Иван Иванович сказал, что у него есть и полномочия, что он психолог и материалист, но материалист в высшем смысле этого слова, что он кое-что понимает в этом, и сделал он Петру Петровичу укольчик. Он прямо не таясь сделал, прямо в задницу, розовая такая жидкость, и немного ее. Сделал и сказал тотчас Ивану Геннадиевичу, что у Петра Петровича совесть пробудится и чтобы он, Болдин, в соответствии с инструкцией ноль три был готов.
И вот тут после этого укольчика, извините, в задницу, Петр Петрович совершенно преобразился и, как объяснил Иван Иванович, этого-то было и нужно.
Кому?
Ему?
Да ну?
Никогда не поверим.
Ну и не верьте.
Иван Иванович сказал, что весь мир теперь в Петре Петровиче преобразится и он, этот уголовник, уйдет далеко вперед и обгонит время, и само время как-то в нем изогнется, и он наверняка выдаст нужную информацию.
И было майковского пребывания в монастырских пределах около полугода. Срок невеликий, но достаточный, чтобы Майкову отделиться от монастырского тела.
Возвращался он в град Москву.
И Москва — этот удивительный город-оборотень — казалась ему уже совершенно иной. Словно бы и не было той Москвы, которую он видел несколько месяцев назад. Словно еще раз повернулся в нем магический кристалл, освещавший жизнь, и жизнь тотчас превратилась в Нечто иное, не похожее на прежнюю жизнь. В нечто с новыми, неведомыми гранями, хотя жизнь-то, на верное, и не менялось вовсе, а менялось нечто внутри майковской души, и от этой перемены все и менялось кругом. И жизнь казалась бесконечной и испытующе радостной.
Владимир Глебович, несмотря на тяготы своего духовного пути, возвращался в столицу окрыленный. Времена для него теперь словно бы сомкнулись в этом древнем городе.
Блистали золотые купола церквей. Словно прорастало тут время сквозь время. Старое время сквозь новое и новейшее. И эти купола отзывались теперь по-особенному в майковском сердце. Нет, ему не хотелось перекреститься, глядя на них, ему не хотелось пасть ниц, он испытывал иное ощущение.
Чувство всеобщего грандиозного синтеза пронизывало его теперь. Разные времена, разные пласты жизни, вдруг чьей-то волею оказались в нем совершенно рядом, в одном пространстве и одном единственном времени. И он начинал понимать, что нет особенной разницы между этими разными временами и разными пластами жизни, что в чем-то они совершенно и поразительно равны. В какой-то своей закономерности и определенности. И по сути они — образы, скрадывающие единый невидимый скелет жизни. И что скелет — всюду один, лишь образы меняются, рождая разные веры, разные времена, разные жизненные случаи и порядки.
