Вера нежданно очутилась возле безверия. Бог встал рядом с безбожеством. Человек с Богом и узкие-узкие грани кругом, узкие и небольшие пропасти отделяли все эти разности и различия. Но Майков сейчас в себе как бы объединял эти противоположности. Новый мир, постоянно нарождавшийся в нем, позволял это совершить.
Все было живо теперь и в этом сказочном городе. Все смыкалось, стремясь слиться воедино. В единую живую точку.
Жизнь соединялась в нем из бывшей своей раздробленности в поразительное единство.
Купола сияли. Как они сияли там, в том далеком и дорогом ему, сейчас уже занесенном осенним снегом, овражном монастыре.
Высились дома, напоминающие гигантские пагоды. Стояли какие-то чудом еще уцелевшие деревянные избушки. Москва сияла. Москва светилась своим величием и красотой. Морозный, роскошный воздух пронизывал ее. Искрясь на свету, редкие осенние снежинки медленно кружились.
Сколько раз он приезжал сюда, сколько раз он видел этот город и в рассыпающихся абстрактных видениях, и в ощущениях боли и тоски, и в поиске счастья, и в вере, и в безверии. Сколько раз. И сколько раз город словно поворачивался перед ним. И он видел в нем то, что искал, и каждое его настроение отражалось в нем, каждое настроение было будто уже пережито и отражено им. И замерло в нем.
Вся жизнь собралась тут в живописном и неприхотливом узоре. Жизнь простая и роскошная, жизнь деревенская даже — в иных маленьких избочках, и жизнь совершенно уже городская — в высоченных стеклянных башнях. Жизнь древняя и жизнь новая, теперешняя, кажущаяся иногда скудной и холодной, но такая горячая, такая ищущая изнутри себя, такая жаждущая правды сегодняшняя, русская жизнь.
Нет, сейчас в этом городе вовсе не было сытости, не было и роскоши, но было что-то иное, что-то необычайно прекрасное, что-то видимое лишь душе, что-то, что уходило в дальнее будущее и думало лишь о нем. Нечто, что наполняло душу Майкова волнующим, тревожным настроением движения, расширения. Новое нарождающееся время было в этом настроении, какая-то еще незавершенность, какое-то ожидание еще общего нового взрыва, какая-то напряженность жизни.
Жизнь — чудо.
Жизнь, только-только начинающая свой новый виток.
Нет, господа и товарищи, не в скучное время мы живем, не в жуткое время, а в прекрасное, пленительное, трепещущее время нового созидания, пусть еще не совсем сытое, пусть еще не совсем благополучное, пусть тревожное, но прекрасное.
Но хватит отступлений.
Пора и к делу.
Майков приехал в Москву на Ярославский и сразу пересел на электричку, никому не сообщая о своем приезде. Поехал на дачу. Он должен был собраться с мыслями и подвести некоторый итог своему монастырскому периоду. Теперешнему своему настроению.
Он приехал на дачу.
И сразу им овладела жажда деятельности, вернее, та наполненность энергией и радостью, которая заставляет работать, которая душит, если не выразить ее в работе. Майков, как песчинка, неосознанно и необъяснимо подчинился этой энергии. Вовлекся в нее и принялся за работу над очередной картиной, которая была новым взглядом на известный и написанный им сюжет. Эта картина напоминала огромный прозрачный шар. И в центре этого шара был еще один светящийся шар. Он вращался, и именно вращение было прекрасно передано Владимиром Глебовичем. Фон картины был соткан из множества летящих и движущихся частиц, которые вылетали из поверхности этого шара, созданные шаром внутренним.
Владимир Глебович работал потому, что тот образ нового Бога (пока еще он считал это Богом), который был в нем, нуждался в выходе, нуждался в определении и уточнении. И то ощущение провала, которое отделяло человека, от Бога, то ощущение скачка, который нужно было сделать, чтобы стать Им, то ощущение, которое он поймал в себе, когда он был рядом с отцом Нифонтом, то маленькое прозрение, после которого все прозрения монастырской жизни показались ему пустяшными, оно и сказалось в картине. Невольно и неосознанно, кстати он последнее время работал неосознанно. Когда он работал осознанно, то не получалось совершенно ничего нового.
И чувствовал Майков себя человеком, но было от него до Бога рукой подать, всего один непреодолимый шаг, всего одна пропасть, всего один скачок, всего чуть-чуть. И на это чуть-чуть должна была уйти вся его жизнь. И это чуть-чуть была смерть. Один шаг, один рывок. Можно, в принципе, каждому попробовать.
Заманчиво — не правда ли? Попробовали. И вы — Бог!
И как все справедливо! То тобою повелевали, то тобою управляли, то тебя мучили, то ты — песчинка, а то ты сам уже повелеваешь. То ты мучаешь, если хочешь, конечно, то ты — высшая справедливость, и законы ее у тебя на ладони. Вот они, эти законы. Бери. И лишь чуть-чуть до них. Но скачок-то только назад есть. Впереди-то его после смерти нет. Ты уже во второй жизни не будешь самим собой, если скакнешь обратно, да и там, за этой невидимой загадочной гранью ты уже не ты. Ты растворишься, рассеешься, исчезнешь, став Им. Влившись в Него. Вот ведь как. Страшно? Но зато и справедливо. И холодность в этом. И равномерность. Страшные.
